Виктор Ночкин 
Собиратель зла

Собиратель зла – 1

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan - shtuks; OCR, ReadCheck - azetots; Conv - Igorek67)
«Собиратель зла  /  Виктор Ночкин»: Издательство: Эксмо; Москва; 2009
ISBN 978-5-699-34467-3
Аннотация

Мир, окруженный колдовской Завесой, ждал героя — и герой пришел. Юноша по имени Корди отправляется в путь, чтобы сразиться со злом. Волки-оборотни, разбойники, могущественные Лорды Тьмы — чем страшней противник, тем лучше. Поэты слагают песни о подвигах Корди, люди устраивают пиры и шествия в его честь, но что движет героем? И что ждет его в конце пути? Люди, прославляющие Корди, не догадываются, что его полное имя — Кордейл Крыло Ночи, сын и наследник Лорда Тьмы. И это не единственная тайна победителя чудовищ.

Виктор Ночкин
СОБИРАТЕЛЬ ЗЛА

ПРОЛОГ

Лето заканчивалось — и осада должна была завершиться в ближайшие недели. Орден не мог позволить себе затянуть кампанию до начала дождей — в раскисшем грунте увязнут осадные машины, штурм станет невозможен… Все лето, шаг за шагом, галереи и осадные башни ползли к стенам замка Кордейл. Каждая пядь щедро оплачена кровью и смертью — нельзя допустить, чтобы гибель воинов света оказалась напрасной. Замок должен пасть!
Поначалу Граф ежедневно устраивал вылазки и разрушал все, что было достигнуто ночными трудами осаждающих. Лорд Тьмы будто смеялся над орденскими братьями — он позволял вести осадные работы по ночам, а сам атаковал при солнечном свете. Но мало-помалу ров удалось засыпать, а защитные галереи братья подвели к подножию стен справа и слева от ворот. Сейчас к порталу двигали башню, оснащенную тараном. Тяжкий труд, но когда он завершится, Кордейл неминуемо падет.
Магистр Ордена, добрый Могвид оглядел укрепления, щедро залитые красным светом заката. Серые стены наполовину скрывались за помостами, на которых расположились арбалетчики. Осадные сооружения блестели свежеоструганной древесиной. Какие эти по счету? Третьи? Или уже четвертые? Граф раз за разом сжигал галереи, орденские воины возводили новые…
Стрелки расхаживают по галереям, белые плащи кажутся розовыми в закатном свете. Время от времени кто-то из них останавливается и склоняется над бойницей — арбалетчикам велено стрелять всякий раз, едва заметят движение на крепостной стене. Орден долго готовился к осаде, в лагерь свезли огромные запасы. Не жалко потерять сотню болтов, даже две или три сотни — лишь бы замок Кордейл лишился еще одного защитника. Оружие можно подвезти, но Графу неоткуда взять новых бойцов.
За помостами — стены. Даже красный свет низкого солнца не в силах перекрасить мрачный серый камень укреплений. Замок Кордейл — логово Лорда Тьмы. Тяжелый, страшный, грозный…
Отсюда, из лагеря, не видать подножия стен, но Могвид знает — там все бело от плащей мертвецов. Не может быть, чтобы такие потери оказались напрасны, замок должен пасть! Могвид пошел на великие жертвы — и дело не только в погибших братьях и кнехтах. Магистр привел к Кордейлу такого союзника, что грех сей не замолить до конца дней. Страшный союзник, мерзкий союзник… Но если удастся свалить Графа — игра стоила свеч. Что значит погубленная душа магистра в сравнении с таким призом? Могвид вздохнул. Да, этот грех он взял на себя… Магистр еще раз поглядел на Кордейл. Горизонт приближался в три шага, и каждый — другого цвета. Первый — галереи арбалетчиков. Желтая древесина, белые спины солдат, все светлое. Второй — серые стены замка. Третий — Черная Гора. Даже мрачный зубчатый бруствер Кордейла кажется не таким уж темным на фоне скал. Жилые помещения замка вырублены в черном камне, тянутся на сотни шагов во чрево горы… возможно, даже противоположного склона. Неизвестно, выходят ли коридоры замка Кордейл к дальнему, восточному скату. Если так, под ними больше трех сотен футов отвесного спуска, к подножию подступают дикие заросли.
Могвид не велел стеречь восточный склон — слишком опасно, да и ни к чему. Что там охранять, в лесу? Никому не под силу спуститься из Кордейла… и уж тем более взобраться по отвесным скалам. Единственный вход в замок — здесь, с запада, и воины Ордена уже прошли большую часть пути.
Магистр тяжело вздохнул и побрел по лагерю. Встречные останавливались, приветствовали военачальника поклонами, добрый Могвид отвечал короткими кивками. Чем дальше от стен — тем меньше встречных. Потом — отхожее место и свалка. Могвид распорядился поддерживать в лагере порядок и не разводить вонь. Хватит и того смрада, который время от времени приносит ветер из-под стен Кордейла. Сейчас лето, все быстро разлагается, гниет, смердит… Магистр пошел в обход гигантской выгребной ямы, устроенной на краю лагеря. Жуткая вонь, но нынешнему союзнику Ордена запах не претит. А его подручным? Слуги барона — обычные люди, им наверняка тяжело переносить ароматы выгребной ямы, но страх перед господином сильней отвращения. С другой стороны, если они служат этому мерзкому созданию, что им запах человеческих экскрементов?
Вот и стан барона Лажваша. Здесь все не похоже на лагерь Ордена. Вместо белых палаток, установленных ровными рядами, — круг темных шатров. Вассалы Лажваша расположились на порядочном отдалении от самого большого шатра — резиденции господина. Должно быть, подумалось магистру, будь у несчастных такая возможность, они бы устроились еще дальше. Да хоть в самой выгребной яме — лишь бы отдалиться от темно-зеленого шатра барона. Магистр снова вздохнул и направился к темному кругу.

* * *

Между шатров показался страж. Бросил взгляд на белый плащ магистра, посмотрел в лицо… и отступил на полшага — показал, что Могвид имеет право войти в круг. Когда магистр поравнялся с солдатом, тот отвернулся.
Бледный, худощавый, как и все люди барона. Зеленое сукно, темный металл доспехов.
Могвид не стал кивать или здороваться — много чести для прислужника Тьмы. Пускай сегодня господин этого человека союзник Ордена, но едва замок Кордейл падет — а случится это не поздней чем через две недели, — барон Лажваш станет врагом, и его слугам пощады не будет, стоит им показаться за пределами Лажвашевых земель. Скорей бы уже…
Магистр прошел мимо солдата и направился к большому шатру. Здесь не было ни охраны, ни почетного караула — да и кому придет в голову соваться со злым умыслом в обитель Лорда Тьмы? Могвид остановился у входа и позвал:
— Барон? Могу я войти?
— Да, магистр. Прошу вас.
Добрый Могвид вздохнул в третий раз, аккуратно отвел в сторону тяжелые складки темно-зеленой ткани и вступил в полумрак — будто нырнул в болото. Воздух внутри казался осязаемо тяжелым, студеным и был пропитан смрадом. Снаружи — летняя жара, так что контраст мог ошеломить пришельца, не будь тот готов к подобному. Магистр затаил дыхание — к этой атмосфере следовало привыкать постепенно, делая неглубокие вдохи. Это объяснил сам барон, когда Могвида вывернуло во время первого посещения. Лажваш очень серьезно и без тени насмешки объяснил, что делать и как вести себя, чтобы вынести тяжелый воздух внутри шатра. За эту великодушную серьезность Могвид был бы благодарен барону, если бы имел право испытывать благодарность к такому существу. Обет воспрещает. Но как бы там ни было, теперь Могвид не блевал и не удивлялся увиденному. И был готов к царящему внутри холоду.
По периметру шатра выстроились сундуки и невысокие кофры. Жилище барона служило одновременно походной лабораторией — на полках тускло поблескивали ровные ряды сосудов из дорогого стекла, украшенные чеканными накладками шкатулки и медные кольца, стягивающие пробки кувшинчиков. Отвратительное зрелище. Отблески пламени медленно бродили по гладким поверхностям. Даже пламя в обители зла иное — застывающее, тягучее, тени едва движутся.
Барон, как обычно, сидел над жаровней в центре — мягкая бесформенная груда, слизняк, укутанный в когда-то дорогие, но свалявшиеся меха. Ядовитый слизняк. Руки, протянутые к огню, казались полупрозрачными, будто плоть барона и впрямь была подобна студню. Скрюченные пальцы дрожали.
— Говорите, магистр. Я знаю, что вам неприятно здесь находиться. Говорите и ступайте прочь.
— Лето на исходе. Нужно заканчивать.
— Осадные работы проходят успешно, — заметил барон. Его ответ не звучал согласием или возражением. Впрочем, слова магистра не были сформулированы как вопрос. Оба знали, что осадные работы движутся и что осада должна завершиться до того, как зарядят дожди.
— В этом заслуга моих людей. Я пригласил вас в поход. Барон, вам понятно, что это решение значит для меня? Барон Лажваш Моровая Язва?
Могвид произнес полный титул Лорда Тьмы.
— Разумеется, понятно, магистр. Вас осудят современники — в любом случае. И осудят потомки, если Граф Кордейл устоит. Но он не устоит. Кстати, вы недооцениваете мое участие.
— Я его не вижу. Ваши арбалетчики ночами обстреливают замок, но…
— Но что? Уже две недели Граф не совершает вылазок. Как полагаете, почему?
— Он потерял много людей…
— Правда? — В голосе барона не было иронии. — Много ли солдат Кордейла уложили ваши люди?
— Уж не хотите ли сказать, что ночные обстрелы более действенны?
— Поглядите, магистр, — барон только теперь обернулся и поглядел на гостя. — Поглядите, какие болты у моих стрелков.
Магистр сделал шаг и согнулся, чтобы рассмотреть, что именно протягивает барон. Странный снаряд, вместо кованого трехгранника болт оканчивался полой решеткой, под темным металлом блестело гладкое стекло. Могвид выпрямился — дал понять, что не возьмет в руки мерзость. Барон поднес снаряд к жаровне — под стеклянными стенками проступило зеленоватое содержимое.
— Какой замечательный цвет… зеленый, насыщенный, но не напоминает изумруд. Интересный оттенок.
— Что это?
— Именно то, что вы сами сказали, магистр.
— Я?
— Когда поименовали меня полным титулом.
Барон Лажваш Моровая Язва — таково официальное имя Лорда Тьмы, одного из Семи Спасителей Мира.
— Так это отрава? Вы обстреливаете замок…
— Да. При ударе о камень стекло разбивается, яд выходит наружу. Они все больны, в Кордейле. Кто переносит лучше, кто хуже. Графу я не могу повредить, таков договор. Но его люди ослабли.
— Однако они не умирают?
— Кордейл — такой же Лорд, как и я. Ему вполне по силам противостоять моему злу. Но пока они преодолевают заразу, вылазки прекратились. Благодаря этому ваши люди подобрались под самые стены замка и засыпали ров.
— Этот успех дорого обошелся Ордену, — пробормотал магистр.
Оружие барона могло бы уничтожить гарнизон любого города или любой крепости, одолеть армии, свалить самых сильных воинов… Это угроза, конечно.
— Надеюсь, нам это не повредит? Ваше оружие?
— Нет, тому залогом — жизнь моего сына. Я собираюсь быть честным с Орденом и соблюдать все клятвы. Вам ведь ясны мои мотивы?
— Не вполне. Очевидно ваше желание стать одним из Шести, а не одним из Семи. Что-то еще?
— Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы помешать собирателю. Когда Граф Кордейл падет — исчезнет одна из точек силы. Даже уничтожив оставшихся Лордов, завладев всем, что делает их… делает нас Лордами, — даже тогда собиратель не обретет количества зла, необходимого для…
— Да, я понимаю. Конечно. Что же, в этом есть логика. Но мы, Орден…
— Если вам удастся свалить еще кого-то — это тоже затруднит задачу будущего собирателя и, стало быть, на руку мне. На меня вы не посягнете, это условие договора между нами.
— Но если мы одолеем шестерых? Мы, Орден?
Груда меха пошевелилась — барон пожал плечами.
— Если я останусь последним, договор утрачивает силу. Надеюсь, вы не заставите моего сына выступить против родителя?
— Я вообще не уверен, что при жизни этого поколения у Ордена достанет сил одолеть хотя бы одного из Лордов. К взятию Кордейла мы готовились двадцать лет… и успех пока не очевиден.
— Он очевиден, магистр. Верней, станет очевиден завтра.
— Да, завтра. Осадная башня встанет на позицию.
— Если Граф не разрушит ее. Завтра он снова сделает вылазку, готовьтесь.
— Проклятье. Вы сулили, что вылазок не будет!
— Разве? Нет, такого я не говорил. Я лишь напомнил, что Лорд Кордейл Крыло Ночи, — барон произнес полный титул собрата, — давно не пытался помешать осадным работам. Он так же, как и вы, готовится к завтрашнему дню. Все решится завтра. И я пойду с вами. В первый и последний раз. Предупредите своих людей. Завтра вы станете свидетелем поединка Лордов Тьмы… хотя это будет вовсе не романтично. Нет.

* * *

С рассветом лагерь Ордена пришел в движение. Осадной башне осталось сделать последний, завершающий переход. До сих пор ее влекли упряжки быков, теперь приведут в движение кнехты, для этого специально отобрали самых крепких, вот они уже выстраиваются для смотра. Добрый Могвид прошел между шеренгами.
— Братья… Добрые братья мои! Ныне — великий день. Жаль, что солнце скрыто за Черной Горой, ему не удастся стать свидетелем великого подвига. Но знайте — весь мир, затаив дыхание, следит за вами. Если удастся ныне взять Кордейл, свалить Графа — это станет гибелью Лорда Тьмы, первого из Семи Спасителей Мира! Первого! Разумеется, Кордейл силен, он готовится дорого продать свою жизнь, но мы согласны уплатить любую цену.
Магистр обернулся — по другую сторону выстроились братья рыцари, за ними — оруженосцы и стрелки. Этим предстоит сражаться врукопашную, пока солдаты в башне будут заняты тяжким трудом.
— Сегодня состоится битва. Барон Лажваш выступит на нашей стороне. Я требую, чтобы ему и его людям не было нанесено ни малейшего оскорбления, хотя это и противно уставу Ордена. Ныне он наш союзник… С помощью Лажваша мы одолеем Кордейла.
Воины в белых одеждах молчали, им было известно о великой жертве магистра, который взял на себя грех и пожертвован собственной душой во имя победы. Его потеря куда весомей ран и гибели, ожидающих соратников доброго Могвида. Что телесные страдания в сравнении с подобным?
— Во имя Света, — заключил магистр, — пойдем мы в бой. Вознесем напоследок молитвы, прежде чем отправляться на штурм…
Шеренги воинов, громыхнув доспехами, дружно опустились на колени. Десятки, сотни голов склонились в едином жесте, сотни губ зашевелились, беззвучно повторяя слова молитвы…
Негромкий ропот, нависший над коленопреклоненными воинами, прервал хриплый зов труб — тревога! Трубачи, надрываясь, призывали в бой, Граф Кордейл начал вылазку с рассветом. Прежде он никогда не выступал раньше полудня, но сегодня подстерег орденских во время молитвы. Значит, в самом деле не уверен в исходе, раз стремится воспользоваться малейшим преимуществом.
— С нами Свет, братья! — заорал магистр. — В бой! По местам!
Стройные шеренги развалились, белые воины, расталкивая друг друга, бросились в стороны — каждый к своему посту. Арбалетчики — на галереи, команда штурмовой башни — к гигантскому сооружению, замершему в полете стрелы от стен замка, братья рыцари — к коновязям, где грумы уже отвязывали волнующихся лошадей…
Добрый Могвид замер посреди суеты — он легко различал порядок и целеустремленность там, где постороннему мог бы почудиться хаос. Магистр был доволен, его люди действуют спокойно и решительно.
Позади раздалось мерное бряцание металла. Магистр оглянулся — белые плащи поспешно расступались, между ними показались зеленые одеяния и тусклый металл доспехов. Лажваш, как и обещал, готовился принять участие в схватке. Лорд Тьмы шествовал пешком, металл, покрывающий с ног до головы приземистого, коренастого барона, колыхался и дребезжал, будто его наполнял студень. За господином шагали угрюмые оруженосцы в легких доспехах, за ними — арбалетчики, десятка два или даже больше. Прямоугольные щиты в рост человека, которые стрелки закинули за спины, были выкрашены в темно-зеленый цвет, арбалеты они несли на плечах, крючки уже были подвешены к поясам.
Магистр отвернулся и поглядел на замок. Створки ворот Кордейла медленно расходились, в проеме было не видать ни единого человека. Значит, Граф выстроил своих людей подальше от входа. Потом обзор закрыли отряды кавалерии, спешащие преградить путь врагу.
— Магистр…
Могвид обернулся — оруженосец протягивал повод. Боевой конь Могвида, невозмутимый, как и хозяин, стоял спокойно. Магистр принял поводья и взгромоздился в седло. Рослый, восседающий на крупном жеребце, теперь он видел, что происходит перед входом в Кордейл. Видел стрелков, торопливо бегущих по галереям, видел кавалерию, занимающую позиции…
С душераздирающим скрипом осадная башня содрогнулась и пришла в движение — четыре этажа дубовых бревен и досок, обтянутых бычьими кожами, пропитанными негорючими составами, которые предоставил барон Лажваш. Восемь чудовищных колес — каждое выше человеческого роста, больше сотни солдат… И окованный сталью таран, направленный в ворота Кордейла, откуда уже поплыли первые клочья темноты.

* * *

Граф Кордейл выстроил своих людей в глубине двора — там, где не могли достать стрелки Ордена. Смотрелись вассалы не слишком браво, многие были больны. Граф окинул солдат взглядом — и сила Лорда Тьмы оказала обычное действие: едва заглянув в бешеные черные глаза сеньора, воины расправляли плечи, на бледных щеках разгорались неестественно яркие пятна лихорадочного румянца, мышцы наливались силой… Будь у Кордейла время, он поборол бы чары Моровой Язвы, предателя и труса… но времени не было, громоздкая осадная башня уже придвинулась к воротам. Значит, следует ее разрушить сегодня!
— Ну, что? Пойдем, ощиплем белых петухов? — бросил Граф.
Солдаты отозвались нестройным боевым кличем и брякнули мечами о щиты. Они были готовы драться — хотя бы потому, что ничего другого не оставалось. Кордейл удовлетворенно кивнул и развернулся. Атаковать они будут в пешем строю, потому что большую часть лошадей съели за лето, а оставшихся слишком мало. Лучше идти в бой вместе — клином, на острие которого встанет Лорд Тьмы, один из Семи Спасителей Мира. Граф повел плечами, пластинчатый панцирь глухо звякнул. Кордейл всегда отдавал предпочтение доспехам полегче — менее надежным, зато обеспечивающим подвижность. За стеной надрывались рога орденских сигнальщиков… Пусть орут охрипшими от страха голосами. Пусть.
Кордейл поднял меч так, чтобы стало видно вассалам. Этот клинок был знаменит и имел собственное имя — Крыло Ночи. Имя меча входило в полный титул Графа и внушало страх врагам…
Лорд Тьмы взмахнул мечом — раз, и еще. Справа влево, вниз и накрест — слева вправо. Из-под лезвия брызнула темнота — пространство вокруг Графа стремительно погружалось в тень. Кордейл шагнул к воротам, не прекращая рассекать воздух перед собой волшебным оружием, и мрак вокруг него и выстроенных клином солдат сгущался и сгущался… Вассалы, держа шаг, двинулись следом, под покровом темноты. Ворота со скрипом распахивались перед ними, Граф не спешил, ждал, пока откроется проход. Ночь наполнила дворик замка, разбухла, поднялась над стенами, выплеснулась из ворот… Темнота потекла к помостам — там арбалетчики в белом, приникнув к бойницам, вглядывались в непроглядно-черный мрак, плывущий на них из замка Кордейл. Они не видели целей. Вот у первого не выдержали нервы, звякнула тетива, болт канул в черную пустоту… Другой, третий — снаряды исчезали во мраке, ничего не происходило… Стрелки торопливо натягивали тетивы, выхватывали из сумок новые болты.
Язык тьмы проскользнул между помостов, потянулся навстречу осадной башне, которая, невыносимо скрипя, ползла к воротам. Конные братья с трудом удерживали в строю храпящих, волнующихся лошадей. Животные отлично ощущали неестественность надвигающейся полосы ночи. В реве рогов и скрипе гигантских колес осадной башни невозможно было различить топот шагов и звон доспехов солдат Лорда Тьмы, поэтому воины Кордейла возникли будто из ниоткуда — ломая строй, мечники из задних рядов клина бросились на галереи, они рубили и сбрасывали вниз орденских стрелков, а те замечали врагов, только когда те оказывались в двух шагах. Сегодня Граф сотворил небывало темную завесу мрака, никогда прежде Крыло Ночи не показывал подобного.
Добрый Могвид взмахом руки послал в атаку кавалерию, конные лавы устремились навстречу быстро густеющей темноте, они скрывались во мраке, исчезали без следа. Ночь, созданная Спасителем Мира, поглощала ряды кавалерии. Где-то в темноте Граф рубил и расшвыривал всадников, его клинок разил с невероятной силой, рассекал, разваливал на части, отбрасывал с дороги все, что попадаю под лезвие. Клин продвигался все дальше, он преодолел три четверти расстояния, отделявшего осадную башню от ворот замка… Ряды всадников исчезали в темной полосе один за другим, но не могли не то что остановить, даже сдержать атаку Графа Кордейла. Лорд стремился к осадной башне…
Магистр ощутил сомнение, едва ли не отчаяние — как же так? Неужели все жертвы и потери были напрасны? Кажется, вот сейчас Кордейл достигнет подножия башни, пройдет сквозь огромное сооружение, уничтожит, свалит, устремится дальше — и мрак поглотит лагерь Ордена! Мрак захлестнет, затопит этот участок плоскогорья у подножия Черной Горы, потом устремится дальше, разойдется в ширину, поднимется к небесам — мрак поглотит весь мир!
— С дороги, магистр! — хрипло каркнул за спиной Могвида знакомый голос. Холодный, спокойный голос.
Магистр поспешно дернул повод, убираясь с пути страшного союзника. Свита магистра торопливо перестроилась за его спиной так, чтобы держаться подальше от людей Лорда Тьмы.
Лажваш вел солдат в зеленом навстречу сгущающейся ночи. Что же, пусть зло сразится со злом, пусть Спасители Мира убивают друг друга. Даже если Кордейл устоит, но сразит Лажваша, и тогда поход будет не напрасен… Разумеется, барон рассуждал иначе. Он выглядел спокойным и собранным — у Моровой Язвы не было сомнений относительно того, кто падет сегодня.
Повинуясь приказу барона, арбалетчики перестроились в линию. Разворот — к замку обращены щиты. Рывок — арбалеты взведены. Новый разворот — уже со вскинутым к плечу оружием, готовые к стрельбе. Лажваш отдал короткий приказ, солдаты вставили в ложа болты. Добрый Могвид разглядел между полос металла блестящее стекло. Не зеленое, как прежде, а красное. Сегодня Язва приготовил иной фокус. Итак, начинался обещанный Лажвашем поединок Лордов Тьмы.

* * *

Добрый Могвид поднял руку и взмахнул — повинуясь приказу, рога протрубили новый сигнал. Кавалеристы, которые безуспешно атаковали тьму, заслышав зов, поспешно натягивали поводья, торопливо разворачивали коней… а когда солдаты в башне прекратили движение, пронзительный скрип смолк так резко, что всем показалось — тишина ударила в уши, стиснула череп. Всадники в белом оттягивались из средоточия мрака вправо и влево. Магистр глядел на солдат в зеленом, он не догадывался, что станет делать Лажваш, как собирается сдержать натиск Графа.
Моровая Язва плавно поднял закованную в темную сталь ладонь… взмахнул. Щелкнули арбалеты, хорошо обученные солдаты, не дожидаясь новых приказов, слаженно развернулись, обратив к замку щиты, накинули крючья, взвели тетиву и замерли.
А среди тьмы, в которую ударили заряды Лажвашевых стрелков, распустились красные цветы. Там, куда угодили болты, медленно развернулись светящиеся багровые спирали, стали раскручиваться, шириться, теснить черноту, сотворенную Крылом Ночи. Тонкого звона разбитых стекляшек было не слыхать, но их содержимое вступило в битву с мраком. Темнота не померкла, но сделалась прозрачной, ночь, окружающая людей Кордейла, теперь была красной, в ней проступили силуэты — наступающий клин оказался виден. Вокруг Графа и его латников черный свет сменился багровым.
Лажваш рявкнул новый приказ — арбалетчики развернулись и вставили в ложа болты. На сей раз обычные, кованые. Если новые снаряды и были усилены магией, определить этого Могвид не мог. Еще приказ — солдаты разрядили арбалеты в багровое месиво. Магистр понял, что все стрелки целятся теперь в Графа, фигура Лорда Тьмы отчетливо вырисовывалась в красных сумерках. Казалось, с такого расстояния опытные воины Лажваша должны были изрешетить Крыло Ночи, прошить насквозь, опрокинуть, уничтожить, но Граф невероятно стремительно взмахнул клинком, описывая перед собой сложную кривую… короткая дробь звонких ударов металла о металл — и Кордейл сделал следующий шаг. Он отразил снаряды клинком! Рядом с лицом доброго Могвида что-то небольшое с шорохом прошило воздух, магистр догадался, что его миновал отбитый Лордом арбалетный болт! Магистр торопливо опустил забрало: когда дерутся Спасители Мира, никакая предосторожность не окажется лишней или предосудительной.
Лажваш махнул рукой, снова доспехи на нем содрогнулись, задрожали, словно были надеты на студень. Стукнули арбалеты. Новый взмах Крыла Ночи — Граф продолжил атаку. Он был по-прежнему неуязвим. Солдаты Лажваша взвели арбалеты и замерли. Где-то скакали кони, ржали, вставали на дыбы, орденские рыцари перестраивались справа и слева от замершей башни. Арбалетчики в белом отчаянно рубились на помостах с наседающими латниками Кордейла… Добрый Могвид не смотрел в сторону, его взгляд был прикован к надвигающимся красным сумеркам, в центре шагал Лорд Тьмы, размахивал мечом, мрак вокруг него медленно терял красный оттенок, возвращал черную краску…
Третий залп — Граф все ближе и ближе… Орденские солдаты уже сбиваются в колонну за спиной магистра, готовятся вступить в рукопашную. Лажваш невозмутимым голосом отдал новый приказ — щелкнули тетивы. Взмах Крыла Ночи — и страшный рев. Один снаряд настиг наконец Кордейла! Болт пробил предплечье. Страшный меч опустился.
— Проклятье! — заорал Граф, перехватывая оружие здоровой рукой. — Левой я убиваю хуже!
Барон Моровая Язва отдал новую команду, развернулся и медленно побрел прочь. Его воины двинулись следом, вскинув оружие на плечи, и магистру ничего не оставалось, кроме как двинуть своих людей навстречу Графу. Могвид рванул меч из ножен и пришпорил коня, посылая жеребца в красные сумерки. Позади орали солдаты, гремела сталь… Строй солдат Тьмы прыгнул навстречу, магистр занес оружие, готовясь нанести удар… но не успел — мир вокруг него странным образом развернулся, боевой конь Могвида не заржал, а взвыл, щель забрала залило жаркой кровью… мелькнула неестественно вывернутая лошадиная голова. Падая, магистр понял, что волшебный меч разрубил шею жеребца. Потом — тяжелый удар о землю, мелькающие ноги, белые плащи… Воины Ордена мчались мимо поверженного магистра, спеша схватиться с людьми Кордейла. Они кричали, выли, визжали, занося оружие для удара, потом два строя, черный и белый, с грохотом столкнулись в красных сумерках. К воплям злобы и страха добавились стоны умирающих и визг раненых лошадей, на флангах снова атаковали кавалеристы…
Добрый Могвид выбрался из-под лошадиной туши, перевернулся, встал на колени… нащупал рукоять меча, упер клинок в землю и тяжело поднялся. Как ни удивительно, но битва откатывалась к воротам замка, и тьма над магистром редела. Воистину чудо — воины Ордена, силы которых удесятерял страх, одолевали Лорда Тьмы! Могвид поднял руку — его увидели. Трубы молчали, но солдаты, наблюдавшие с башни, заметили жест магистра. Чудовищное сооружение покачнулось… и снова скрип огромных колес перекрыл, затопил, пожрал прочие звуки. Осадная башня поползла к замку.

* * *

Граф Кордейл в самом деле гораздо хуже убивал левой рукой. Меч по имени Крыло Ночи по-прежнему легко разрубал доспехи и кости, люди и лошади валились вокруг Лорда Тьмы, но он отступал. Белым удалось согнать его людей с помостов, теперь кавалеристы Ордена наседали слева и справа, грозя отрезать потерявший форму клин от замка. Ни разу за месяцы осады в схватке не гибло столько солдат Кордейла, осаждающим наконец-то удалось охватить бойцов Графа с флангов, а сумерки, благодаря магии Лажваша, стали не так густы — белые видели противников и спешили разделаться с ними, пока Граф дерется в стороне. Задние ряды солдат Кордейла заколебались, и Лорду пришлось отступать. Когда воины Ордена бросились вслед уходящему противнику, Граф остановился, и минутой позже перед ним образовалась гора изрубленных тел.
Новая волна белых перехлестнула преграду, и кинулась к стенам на помощь кавалеристам, гибнущим под клинком Спасителя Мира. В воротах Кордейл остановился, рявкнул: «Закрыть ворота!» — и рубил наседающих врагов, пока его люди за спиной сеньора проскакивали в сходящийся проем. Створки с гулким грохотом сошлись за спиной Лорда Тьмы, белые разочарованно взвыли, Граф стоял один перед ними, опираясь спиной о кованые скрепы ворот. Клинок в его левой руке описывал круги и восьмерки — и тьма окутывала господина замка… Из раны в предплечье ручьем стекала кровь. Потом темнота сомкнулась вокруг него. Белые дружно кинулись во мрак, Лорд Тьмы вмиг снес несколько голов. Левой рукой Кордейл убивал хуже, но не настолько хуже, чтобы его можно было взять быстро.
С бруствера упали толстые канаты, Кордейл поставил ногу в петлю. С трудом подняв раненую руку, ухватился — его потащили.
Белые — окровавленные, в проломленных латах и изрубленных кольчугах — рычали, не видя, но угадывая во мраке движение… потом Кордейл вынырнул из крошечной ночи уже на высоте четырех человеческих ростов. Он больше не размахивал Крылом Ночи. С парапета посыпались стрелы и болты, и белые попятились, закрываясь щитами. Тем временем чудовищная башня продолжила путь к воротам.
Кордейла втащили на стену между зубцов. Граф швырнул клинок в ножны и оглядел предплечье. Попытался подцепить засевший в руке болт, но залитые кровью железные пальцы боевой перчатки скользили по короткому стержню. Лорд зарычал, скинул шлем и швырнул перчатку под ноги. Его люди попятились. Не глядя на них, Кордейл ухватил наконец болт и вырвал из раны. Повертел пред глазами красный от крови кусок железа.
— Проклятый предатель… Лажваш!
— Мой лорд, — осмелился высказаться старый вассал, — нужно унять кровь. Позвольте…
— Да, — кивнул Граф, — а эти веревки заберите вместе с остальными. Здесь они не понадобятся.
Лорд Тьмы пнул груду канатов — тех самых, при помощи которых его втащили на стену. Двое солдат подошли и стали сматывать тяжелые петли. Тогда только Граф разрешил старику заняться пробитой рукой. Тот расстегнул латы, стащил с господина броню, разрезал пропитанный рукав куртки и осмотрел рану. Поспешно расталкивая товарищей, приблизился солдат помоложе, протянул полосы чистой ткани и флягу.
Лорд, не отрываясь, глядел, как, раскачиваясь и скрипя, приближается башня.
— Мой лорд… — старик поднял флягу. — Это будет неприятно.
— Лей, — не оборачиваясь, бросил Лорд Тьмы.
Обжигающая жидкость полилась на рану, смыла кровь, побежала по разрезанному рукаву.
Старик начал осторожно, но крепко обматывать мускулистое предплечье Лорда. Тот дождался окончания операции, пошевелил рукой… велел:
— Обстреливайте башню. Теперь нет нужды беречь снаряды, засыпайте стрелами бойницы и щели. Ворота завалить изнутри камнями. Нам больше не придется совершать вылазки.
— Да, мой лорд.
— Веревки собрали, как я велел?
— Конечно, мой лорд. Веревки, цепи — все, что удалось отыскать.
Кордейл развернулся и побрел к лестнице, ведущей во двор замка. Солдаты торопливо попятились, освобождая дорогу. Лорд сошел вниз, с минуту наблюдал, как закладывают булыжниками и мешками гравия портал. Потом направился в замок. Сложенное из плит черного камня крыльцо, темный холл… Затем коридор, ведущий к восточной части замка, в чрево Черной Горы. Граф, не задерживаясь, миновал просторные галереи, дальше коридор сузился, теперь Лорд шагал по узкому проходу, низкие своды были испещрены неровными сколами — следами орудий каменотесов. Никто не озаботился выровнять стены и потолки, потому что работы здесь не были завершены. Несколько лет назад Кордейл велел вывести проход к дальнему склону горы, но слуги не успели закончить труд. Пока что удалось пробить узкий ход, который вел к тесному оконцу, в узкий проем не смог бы протиснуться мужчина обычного сложения. Да и какой смысл? За окном — отвесный спуск, сотни футов отвесного склона, острые каменные клыки, расселины и осыпи. Без помощи этот спуск одолеть никому не под силу, а если спустить веревку — она порвется под собственным весом. Канатов такой длины никогда не делали. Но что остается? Замок будет взят, и Кордейл собирался попробовать спасти что можно. Любой шанс лучше, чем бездействие. В узком коридоре двое солдат увязывали снесенные отовсюду канаты, чтобы получилась веревка нужной длины. Цепи они так и не решились пустить в ход — слишком тяжелы.
— Мой лорд…
— Продолжайте, я сейчас вернусь.

* * *

Солдаты вязали узлы, сматывали канаты, тянулись за новыми кусками, перебирали, отыскивали те, что длинней и кажутся более прочными. Бухты смотанных веревок занимали много места, латникам стало тесно, но они продолжали работу, отодвигаясь от окна, чтобы оставить свободным проход к свету. Граф вскоре вернулся — он нес большую корзину, подвесив на сгиб здоровой руки. Остановился, окинул взглядом результат работы.
— Заканчиваем, мой лорд, — торопливо пояснил один вассал, оторвавшись от узла.
Лорд кивнул, прошел мимо тружеников и опустил корзину. Склонившись над ней, зашептал:
— Запомни меня, запомни все. Я не знаю, что будет, грядущее в тумане. Я верю в судьбу. А ты запомни. Я бы отправил с тобой меч, но он слишком тяжел. К тому же, если Крыла Ночи не отыщут здесь, то продолжат поиски… Нет, лучше пусть меч достанется им… пока ты не придешь, чтобы возвратить его. Да, так будет лучше. Прощай и помни все…
— Позвольте, мой лорд, — произнес солдат за спиной.
Кордейл поднялся и отступил к стене, пропуская вассала в узкий проход. Тот протиснулся к окну, отыскал конец смотанного каната и принялся вязать его к корзине. На сеньора он старался не глядеть. Второй солдат закончил работу и выпрямился. В коридоре послышались торопливые шаги — показался старик, тот, что перевязывал Кордейла.
— Мой лорд, таран начал работу!
— А здесь пока не слышно, — задумчиво произнес Граф. — Вы закончили? Ступайте. Все ступайте прочь. Я сделаю сам.
— Но ваша рука, мой лорд…
— Моя рука, даже продырявленная, надежней любой пары в этом замке. Неужели я могу доверить кому-то такую работу?
— Прошу простить мою дерзость, лорд. И накажите глупого слугу.
— Пустое, какие наказания! Тебя все равно сегодня убьют добрые братья.
— Я постараюсь усложнить им дело, мой лорд.
— Ступайте, — повторил Граф. Его голос прозвучал почти мягко. Сегодня они впрямь умрут вместе, и господин, и слуги. Смерть уравняет всех.
Вассалы неловко — из-за тесноты — поклонились и скрылись в темноте. Лорд подождал, пока стихнет звук шагов, и снова присел над корзиной.
— И последнее. Возьми это. Запомни имя — Лажваш, Лорд Моровая Язва. Предатель.
Граф сунул под накрывающие корзину шкуры покрытый запекшейся кровью арбалетный болт. В корзине неразборчиво пискнул тонкий голос.
— А теперь упрись как следует ногами, — распорядился Лорд Крыло Ночи.
Легко поднял корзину, поставил в окно, на узкий каменный карниз. Взял левой, здоровой, рукой канат, перекинул через плечо, а правой осторожно подтолкнул груз к пропасти. Затем принялся медленно стравливать канат. Лицо его было бесстрастно. Он бы помолился о прочности веревок, но не знал, к кому обратиться. Разве что — судьба? Молиться ей?
До сегодняшнего дня он, Спаситель Мира, не знал существа могущественней себя, такого, которому бы стоило помолиться… Единственный, кто обладал большей силой и властью, покоился ныне в бездне, погребенный Лордами Тьмы, и, конечно, не мог услышать. Да и вряд ли стал бы помогать собственному могильщику… Да это и не в его стиле — помогать кому бы то ни было…
Веревки скрипели, Граф медленно перебирал руками. Чем дальше, чем больше каната оказывалось снаружи, тем тяжелей становилась ноша. На повязке, окутывающей раненое предплечье, выступила кровь, но Лорд Тьмы, не меняясь в лице, продолжал труд. Он старался не оглядываться — много ли смотанных веревок осталось за спиной. Какая разница, все равно больше нет.
Когда стало тяжело, Граф уперся ногой в карниз, чуть откинул корпус назад. Через плечо он по-прежнему не глядел, перебирал веревку, аккуратно нащупывал узлы… Канат скрипел и шуршал. Вдох-выдох, скрип-шурх… Прошло немало времени, но груз по-прежнему тянул — значит, не достиг подножия Черной Горы. Потом веревка дернулась, Графа тряхнуло, он покачнулся и едва устоял. Оборвалась, значит, ноша. Веревка не выдержала. Теперь Кордейл позволил себе оглянуться — остался совсем короткий конец. Возможно, корзина свалилась с небольшой высоты, упала в кусты, на каменный карниз, соскользнула по пологому скату… Надежда есть.
Но Граф не стал тешить себя догадками. Едва веревка в руках ослабла, он бросил ее, повернулся и быстро зашагал прочь от окна. Сейчас он облачится в измятые доспехи, возьмет Крыло Ночи и примет во дворе замка последний бой.

* * *

Груз рухнул с высоты в два человеческих роста, ударился о выступ, прутья упруго прогнулись от удара, отбросили корзину так, что оставшийся путь она пролетела не вниз, а полого. Затем врезалась в ствол молодой сосенки, с трудом вытянувшейся на каменистом грунте, сломала деревце, снова изменила траекторию и наконец свалилась в кустарник. Подпрыгнула напоследок, но, зацепившись за колючую ветку, перевернулась и замерла. Шкуру, намертво прихваченную к ободу корзины, прорезал тонкий клинок. С хрустом пополз вдоль края, двигаясь вверх-вниз. Когда отверстие расширилось достаточно, из корзины вывалился мальчик с ножом в ручонке. Упал в кустарник, сердито рванул схваченный колючками рукав, отошел в сторону, присел и заплакал. Ему было шесть лет, в таком возрасте реветь не зазорно, если взрослые не видят, конечно.
В густых зарослях у подножия Черной Горы было тихо, поэтому негромкие всхлипывания прозвучали слишком резко. Они казались здесь чуждыми. Эта чуждость напомнила мальчику — долго плакать нельзя. Нужно уходить. Малыш встал, перевернул корзину, повисшую на ветвях кустарника, и вытащил содержимое. Четверть каравая, кусок мяса, немного сыра, фляга…
Мальчик решил нарезать веток и закидать корзину, но потом его взгляд упал на канат, беспорядочными петлями свисающий с кустов и сломанной сосны. Утащить этакую ношу ему не по силам… С тяжелым вздохом малыш полез в корзину, вытащил последнее, чем его снабдил Лорд Тьмы, — туго увязанный мешочек, бока которого топорщились твердыми гранями, и арбалетный болт. Упрятал и то и другое поглубже за пазуху… огляделся. Приметил подходящую палку, примотал к ней нож — получилось копьецо, которое могло служить и посохом. Малыш утер нос, окинул напоследок взглядом восточный склон Черной Горы, тяжелые петли каната… Сюда, к подножию, не доносилось звуков битвы, но малыш знал — идет штурм замка.
Мальчик повернулся и зашагал прочь. Он знал, что предстоит долго шагать на восток, до ночи шагать. Потом свернуть налево и идти на север, так чтобы солнце на восходе светило в правую щеку. Потом — на запад… Он обогнет Черную Гору и выйдет к жилью…
Малыш не умел жить в лесу, поэтому не сразу сообразил, что означает шорох в кустах. Ветви раздвинулись, из зарослей вышел волк. Зверь был старый, хромой, к тому же он начал линять, и шерсть на боках топорщилась неровными клочьями — так что выглядел самец отвратительно.
Волк был обречен, ему не суждено пережить грядущую зиму, потому что не успел набрать вес, а в стае — когда волки этого леса собьются в стаю — дряхлому доходяге будут доставаться объедки… но о подобных вещах зверь не рассуждал. Он был хищником. Он видел добычу. Мальчик был намного меньше, чем волк, и двигался медленно. Зверь остановился, втягивая исходящий от человека запах, немного сбивала с толку примесь вони шкуры, которой была обшита корзина. Вассалы Графа обтянули корзину волчьей шкурой, и мальчик прихватил толику ее запаха. Волк хрипло дышал, обдумывая, что означает аромат волчьей шерсти, исходящий от добычи. А маленький человек не сомневался, он осторожно скинул котомку с припасами и склонил копьецо, чтобы острие глядело в морду зверя. Волк сделал шаг в сторону, нож, примотанный к палке, качнулся, сопровождая движение хищника. Зверь приблизился, копье глядело ему в глаза, желтые, подслеповатые.
Волк подобрался, готовясь к прыжку, мальчик согнул спину, чтобы встретить рывок зверя, превосходящего весом… Тенькнула тетива, волк взлетел на месте, перевернулся, щелкнул клыками в тщетной попытке ухватить выросшее в боку оперенное древко… завалился на бок, дернул лапами и захрипел. Струйка крови показалась из пасти, но запуталась, заплутала в клочьях шерсти и не добралась до усыпанной хвоей земли. Мальчик не шевелился, он глядел на кусты, из которых вылетела стрела. Теперь его оружие было направлено туда. Захрустели ветки под тяжелыми сапогами, из зарослей вышел старик. Он заметно хромал, морщинистое лицо пересекал огромный шрам. Когда-то этому человеку рассекли лицо, и правый глаз вытек. Старик, не глядя на ребенка, проковылял к мертвому волку, положил лук и склонился над трупом. Провел ладонью над клочковатым боком.
— Злобы нет, только голод. Я так и думал.
Потом обернулся к малышу:
— Ты — сын Графа Кордейла.
Это прозвучало утвердительно. Мальчик молчал, по-прежнему направляя оружие на спасителя.
— Я узнал взгляд, — пояснил старик. — У твоего отца такие же глаза, черные, огромные. Помню, когда он посмотрел на меня, нутро будто ледяной водой окатило, все сжалось в груди… Ты похож на Графа.
— Ты знаешь моего отца? — спросил ребенок. Самодельное копье дрогнуло.
— Мы встречались. С тех пор я хром и крив, как видишь. Твой отец оставил мне эти отметки… Судьба любит откалывать подобные шутки. Лорд не убил меня, и теперь я спас его сына. Идем, малыш, я позабочусь о тебе. Научу всему, что тебе предстоит узнать. Покажу, как обращаться с оружием. Воспитаю достойным наследником Лорда Крыло Ночи. Ты мне веришь?
— Верю. — Мальчик опустил копье. — У меня есть ценности, возьми. Воспитай меня достойным наследником.
Старик подобрал лук и подошел к ребенку. Взял мешочек, распутал тесемку.
— Изумруды… алмаз, еще один… Нет, это останется для тебя. Камни пригодятся в пути.
— Мне предстоит путь?
— Да. Когда мы сочтем, что ты готов, убьешь меня и отправишься.
— Убить? Тебя? — Малыш, удивленно округлив глаза, поглядел на мужчину снизу вверх.
— Погоди, потом сам поймешь, — хромой старик неумело потрепал пушистые волосы мальчика. — Как тебя зовут?
— Граф Кордейл, — важно пропищал малыш. Потом добавил: — Лорд Тьмы Крыло Ночи.
— Об этом имени пока что придется забыть, Крыло Ночи по-прежнему в замке… Интересно, что сейчас с мечом, кто обладает им?..

1

Резиденция великого магистра Ордена именовалась Дом Света. По замыслу основателей братства, замку предстояло стать символом новой, счастливой жизни. Эти возвышенно мыслящие люди собирались создать великолепный знак стремления к добру и свету. Добрейший Могвид понимал, что двигало наивными простодушными предшественниками. Когда Повелитель Тьмы оказался низвергнут и заключен под Серый Камень, Могвид был ребенком, однако и по сю пору не позабыл радостного лихорадочного возбуждения, охватившего народ. Когда выяснилось, что Спасители Мира не жаждут верховной власти и согласны удовольствоваться собственными владениями по краям Круга, всем показалось: мир возрождается к новой жизни… Еще чуть-чуть, еще немного — и Свет восторжествует.
Лучшие из лучших объединились под сенью Ордена. Движимые верой в скорую победу, они записали собственные мечты — так возник устав Ордена… потом братья возвели этот замок, которому надлежало стать маяком, светочем, светилом… образцом. Предполагалось, что стены Дома Света будут белоснежными, чистыми, но, поскольку строили второпях, поспешно, камень взяли не самый лучший.
Теперь стены замка тут и там покрылись сетью тончайших трещинок, куда набилась пыль, местами из-за сырости пошли бурые и зеленые пятна плесени. Каменная кладка Дома Света утратила первоначальную белизну, точно так же померкли и мечты о всеобщем благоденствии. Братья оказались вынуждены отказаться от надежд на скорое торжество собственного дела. Хотя Спасители Мира пожертвовали половиной могущества ради заточения Повелителя, власть их по-прежнему была велика, и орденским братьям не удалось свалить ни одного из Лордов Тьмы — до тех пор, пока за дело не взялся Могвид.
Он сделал карьеру в Ордене, стал магистром, одним из четырех столпов братства, повидал всякое… Восхождение было долгим — на глазах Могвида погибли сотни соратников, сгинули в тщетных попытках одолеть Тьму. Могвид сделался циничным и расчетливым. Он умел сражаться с беззаветной отвагой, но умел и удирать. По мере того как расставались с жизнью старшие братья, положение Могвида в Ордене становилось все прочней. Заняв пост магистра, он предложил дерзкий план, а затем самолично привел его в исполнение. Да, большинству братьев претил союз с Лордом Тьмы, но без помощи Лажваша победа была бы немыслима. Взятие Кордейла обошлось Ордену дорого, немало братьев и простых солдат сложили головы у Черной Горы… но дело того стоило!
А уж когда добрый Могвид возвратился с победой, недовольным пришлось умолкнуть. Лорд Лажваш Моровая Язва оказался прав — победителю простили все отступления от буквы устава Ордена, и позиции доброго Могвида в орденской иерархии упрочились, да так, что после смерти добрейшего предшественника капитул единодушно проголосовал за него. Ныне добрейший Могвид — великий магистр, глава Ордена. Теперь никто не посмеет припомнить позорный союз с Лордом Тьмы, никто не осмелится… кроме добрых братьев, конечно. За закрытыми дверями магистры могут упрекать Могвида, но — разве что вполголоса. Восстать против победителя Кордейла? Нет, на такое не пойдут даже отъявленные смутьяны, вроде доброго Архольда. Этот болван становится опасным… к счастью, он груб и глуп, за ним братья не пойдут. Большинство славит великого магистра добрейшего Могвида, победителя и героя.
Да, Лорд Лажваш был прав — предсказания Спасителя Мира сбылись в удвоенной мере. Моровая Язва сулил Могвиду признательность потомков, но великого магистра почитают и при жизни! Глава Ордена припомнил последний разговор с Лордом Тьмы, когда битва во дворе Кордейла закончилась и добрый Могвид отправился в лагерь Лажваша, чтобы вручить обещанный трофей.
Лорд Тьмы принял гостя в зеленом шатре — хотя Лажваш мерз в ледяном чреве собственного обиталища, однако упорно не желал покидать его и выбраться на солнышко. Могвид вошел и протянул сверток. Лорд Тьмы неторопливо развернул пелены мягкими пальцами и, едва взглянув, отложил подношение. Могвида удивило странное равнодушие союзника.
— Мне не нужен меч, — пояснил Лажваш, — важно, чтобы он не попал к кому-то… к кому-то, кто в нем нуждается. Пусть остается у меня. Так всем будет спокойней.
— И что теперь? — осведомился магистр.
— Я отправляюсь домой. Вы — куда пожелаете.
Могвид подавил вздох облегчения. После битвы под его началом осталась лишь жалкая горстка бойцов. Граф Кордейл дрался с яростью отчаяния, да и солдаты Лорда понимали, что пощады им ждать нечего…
Пожелай Моровая Язва нарушить договор — в два счета мог бы разделаться с уцелевшими союзниками. Но Лорд Тьмы предпочел сдержать слово. А магистр замялся — не знал, что еще сказать. Вроде бы теперь, после гибели Крыла Ночи его с Лажвашем ничего не связывает?
— Надеюсь, вы поможете моему мальчику, — добавил Лорд Тьмы. — Лидвиху придется трудно, особенно поначалу. Многим не по нраву его происхождение, я понимаю.
Сын Лажваша, юный Лидвих, изъявил желание вступить в ряды воинов Ордена, странное решение для отпрыска Лорда Тьмы. Могвид обещал, что возьмет новобранца под свое покровительство. Напоследок Лажваш напомнил:
— Да, и не забудьте, у графа тоже был сын.
— Я велел отыскать мальчика с черными волосами, — кивнул магистр. — К сожалению, его придется убить.
— Убейте всех детей в замке, так выйдет вернее, — посоветовал Лорд Тьмы.
Добрый Могвид не ответил, распрощался и ушел. Но совету старательно последовал, обитатели Кордейла — все до единого — были уничтожены. Во имя Света, во имя всеобщего блага…
Все, что ни говорил Моровая Язва, оказывалось верно, Могвид в точности следовал его словам — и не пожалел. Это касалось и Лидвиха, магистр сделал юношу собственным оруженосцем. Умом парень не блистал, но был храбрым, исполнительным и честным. Потрясающе честным. Невероятно, чудовищно честным. Идеальный рыцарь вышел из отпрыска Лорда Тьмы. А Лажваш возвратился в собственные владения и сидел там тихо. Орден не трогал его, и барон не давал добрым братьям повода для вмешательства. Моровая Язва если не самый могущественный из Лордов Тьмы, то, бесспорно, превосходит собратьев мудростью. Другие Лорды всегда вели себя куда более дерзко и враждебно… но на Дом Света не посягали — считали полезным, чтоб под рукой был кто-нибудь, не меньше их озабоченный приходом собирателя. Они нанесли Ордену немало чувствительных ударов, но не смертельных, нет.
Белые стены Дома Света потемнели, покрылись пятнами, однако стоят несокрушимо… Великий магистр прошелся по кабинету и выглянул в окно — скоро осень, небо затянуто тучами, вот-вот пойдет дождик… Двенадцать лет… двенадцать лет миновало после взятия Кордейла. Да, именно так — ровно двенадцать. Может, следует отпраздновать?
В дверь постучали.
— Входи с миром, — бросил великий магистр.
Скрипнули петли, Лидвих, согнувшись, заглянул в слишком низкий для такого богатыря проем.
— Добрейший, магистры собрались.
— Что ж, идем…

* * *

Совет Ордена собирался на верхнем из жилых этажей донжона Дома Света. Таков порядок. Подняться по крутой лестнице непросто, но слабый телом не может быть магистром Ордена, так записано в уставе. Ох, основатели братства… мечтатели! Наивные мечтатели. Впрочем, Могвид был достаточно крепок и проворен, чтобы легко преодолеть знакомый подъем. Правда, перед входом великому магистру пришлось немного постоять, чтобы упокоилось дыхание…
Могвид вошел в зал, оглядел магистров и кивнул:
— Приветствую, добрые братья.
Члены совета встали, с грохотом отодвигая тяжелые стулья.
— Приветствуем, добрейший Могвид…
Великий магистр подошел к своему месту во главе стола и сел, отбросив складки просторного белого плаща. Лидвих встал позади великого магистра и замер, уставясь поверх голов. После этого опустились на стулья и остальные.
— Итак, добрые братья, что слышно в Круге?
— Ничего примечательного, — ядовито буркнул Архольд. Смутьян, вечно ищет ссоры и готов превратить заседание совета в безобразную перепалку. — Ничего хорошего, за исключением того, что солнце по-прежнему встает на востоке и садится на западе.
— Отсутствие новостей — это хорошие новости, — безразличным тоном ответил великий магистр, — разве не так?
— Я немного преувеличил. На самом-то деле новостей — хоть отбавляй. Я не хотел досаждать вам мелочами, добрейший Могвид.
— Говорите, раз уж начали, брат, — кивнул великий магистр.
— Извольте. В Раамперле, говорят, объявился волк-оборотень. С севера надвигается холод.
По Кругу шастают южане, скупают рабов… мне продолжать?
Могвид устало опустил веки. Он прекрасно понял намек — холода насылает Анела Ведьма Севера; волк-оборотень — это, конечно, очередной неудачный эксперимент Феттаха Повелителя Зверей, а южане-работорговцы — разумеется, эмиссары Алхоя Прекрасного Принца.
— Можете добавить, что Ройнгард Железная Рука по-прежнему набирает наемников, Уйгор Темный, как всегда, занят чем-то непонятным.
— Бездействует один лишь Орден, — просипел добрый Хагней. Большой, как гора, сильный телом, но безвольный человек. Сейчас он все более подпадает под влияние Архольда.
— Мы бездействуем? Это важная новость! Добрый Архольд, а вы сказали, что новостей нет! — великий магистр оживился. — Я-то полагал, что братья следят за Лордами Тьмы, стерегут появление собирателя, охраняют Круг…
— Это так, — важно склонил голову добрый Этлих. Хоть этот верен и спокоен, на него можно положиться. — Братья бдят.
— Конечно, — согласился последний магистр, Воттвульк. — Главная задача Ордена — своевременно определить и обезвредить собирателя.
— Если уничтожить Лордов Тьмы, собиратель окажется бессилен! — обернулся к собрату Архольд. — Убить их всех, одного за другим! Ныне Орден силен как никогда, так почему же великий магистр не поведет нас на их логова?
— Позвольте мне, добрый Архольд, напомнить, что никто из вас не участвовал в штурме логова Лорда Тьмы.
— А вы участвовали, добрейший.
— Именно так, брат мой. Так что позвольте мне судить о том, под силу ли Ордену этот подвиг.
— Не под силу, разумеется, — пробурчал Архольд, но глаза опустил, уставился в стол. — Именно это вы нам скажете.
— К моему большому сожалению. И прошу сегодня к этой теме не возвращаться. Поглядите на стены Дома Света, — великий магистр припомнил удачную метафору, которая накануне пришла в голову, — они были выстроены белоснежными, но теперь покрыты пятнами. Не все, что задумано основателями братства, можно исполнить. Добрые предшественники хотели видеть нашу твердыню белой, а Лордов Тьмы — поверженными. Вместо этого мы ограничиваемся решением насущных задач. Итак, волк-оборотень в Раамперле. Что-то еще?
— На руинах Кордейла частенько видят странного человека, — буркнул Архольд. — Непонятно, чем он занимается, но люди говорят, что…
— Погодите, добрый брат, — перебил магистра Могвид. — Чтобы увидеть кого-то на руинах Кордейла, нужно самому попасть туда. Это подозрительно. Кто доносчик? Кто шастает на развалинах логова Крыла Ночи?
— Верные люди, — пояснил добрый Архольд. — Они обратили внимание на старика, который слишком заинтересовался казнью. Глядел, не отрываясь, держался необычно.
— Многим нравится глядеть, как отправляют правосудие, — возразил Этлих. — Это зрелище радует душу и тешит глаз.
— Наш человек сказал, что старец глядел на казнь… глядел как-то странно. Шевелил губами, простер руку к эшафоту.
— Кого казнили?
— Душегуба из местных. Старик — пришлый, охотник. Явился в город, чтобы обменять шкуры на припасы. Ну а потом оказалось, что он живет за Черной Горой, и вроде бы частенько бродит на руинах Кордейла.
— Старый охотник — собиратель? — скептически поднял брови Этлих.
— Сообщение заинтересовало местных братьев, — Архольд проигнорировал сомнения собеседника, — они проследили за охотником. Дошли до подножия Черной Горы. Там старика потеряли, но видели, что некто бродит по развалинам Кордейла.
— Может, это был не ваш охотник, а кто-то другой?
— Два человека в этакой глуши? Они наверняка связаны между собой. Позвольте мне отправится к Кордейлу, отыскать и допросить охотника, добрейший брат?
— Нет, добрый Архольд, вы нужны мне здесь. Пожалуй… добрый Хагней, возьмите на себя этот труд.
Великий магистр принял решение: пусть смутьян Архольд остается в Доме Света, под присмотром. А Хагнея лучше услать, это разом ослабит оппозицию. Без дружка-заводилы здоровяк Хагней не опасен… Чем бы занять его, чтобы не возвращался подольше?
— И не сочтите за труд, — добавил Могвид, — когда отправитесь на восток, сделайте крюк — загляните в Раамперль. Быть может, сумеете выследить оборотня.
— Это может занять много времени, — вставил неугомонный Архольд. — Если братья изъявят согласие, я отправлю с добрым Хагнеем своих людей, опытных охотников. Брата Бремека, к примеру.
— Э-э-э… — протянул Хагней. Он был тугодум и не сообразил, к чему ведет приятель. Верзила заворочался на стуле, чтобы перехватить взгляд Архольда. Тот многозначительно кивнул и медленно опустил веки.
— Благодарю за помощь, добрый брат, — важно прогудел толстяк. — Я не слишком-то здорово разбираюсь в повадках оборотней, опытные ловчие не будут лишними.
— Приятно видеть столь трогательное согласие между нашими добрыми братьями, — легкомысленно вставил Воттвульк. — А то все какие-то таинственные разговоры о необходимости перемен, недомолвки, перешептывания по углам. Я человек простой, я таких штучек не люблю.
После этой тирады добрейшему Могвиду ничего не оставалось, как позволить Архольду отправить охотников с Хагнеем. Да еще и скрыть недовольство.
— Конечно, добрые братья, — с притворной улыбкой кивнул великий магистр, — наше единство должно быть нерушимо, споры, зависть, глупое соперничество недопустимы между своими. Отправляйте ловчих с Хагнеем, брат.
А вот улыбка Архольда была непритворной.

* * *

Сборы заняли не много времени, Хагней, хотя и казался неповоротливым увальнем, всегда был легок на подъем. Великий магистр велел верным братьям следить, о чем Архольд станет шептаться напоследок с толстяком, но эти двое почти не встречались. Стало быть, сделал вывод добрейший Могвид, Архольд полностью доверяет своим ловчим — все, что требуется, они объяснят увальню Хагнею в пути. Значит, нужно заметить, кого Архольд снарядил на охоту. Он доверяет этим братьям, посвятил их в свои замыслы? Они бунтовщики. Могвид велел потихоньку уточнить имена братьев из свиты Архольда.
Старшего ловчего звали Бремеком. Это был высокий подвижный мужчина тридцати лет. Под обычным для добрых братьев белым плащом он носил бурый кафтан и при всяком удобном случае скидывал орденский наряд. Охотник он в самом деле был отличный, великолепно знал повадки животных, а людей не любил. Бремек терпеть не мог, когда при нем поминали Лорда Тьмы Феттаха Повелителя Зверей, поскольку считалось, что этот злодей знает о тварях больше всех людей Круга, не исключая знаменитого ловчего. Заветной мечтой Бремека было умертвить Спасителя Мира Феттаха, чтобы самому стать лучшим… На этой почве он и сошелся с добрым Архольдом — тот считался сторонником открытой войны с Лордами Тьмы.
Едва конвой удалился от Дома Света, Бремек пристроился рядом с магистром и принялся толковать о делах, какие следовало исполнить, по мнению доброго Архольда. Из рассуждений охотника вытекало, что возглавить Орден полагается именно его господину, поскольку Могвид состарился и не способен более вести добрых братьев к победе над злом. Орден нуждается в новом великом магистре, который объявит наконец войну Лордам Тьмы.
Хагнею не хотелось спорить, но смолчать он тоже не мог. Толстяк шумно прочистил горло, сплюнул и возразил:
— Как раз Могвид — единственный, кому удалось одолеть Лорда.
— Да, добрый Хагней, — поспешно согласился ловчий, глядя на грузного собеседника искоса, одним глазом, по-птичьи, — именно так! Вот поэтому старик не желает, чтобы его подвиг был повторен! Как же, Могвид — герой, единственный и неподражаемый. Он взял замок Крыла Ночи, потому и стал главой Ордена. Как вы полагаете, магистр, кто возвысится после него?
— Архольд? — осторожно предположил верзила.
— Тот, кто снова повергнет Лорда Тьмы! — важно пояснил охотник. — Вот Могвид и боится соперников, а потому запрещает нападать на Спасителей Мира… и еще…
Ловчий заговорщически оглянулся и, понизив голос, закончил:
— А еще он в дружбе с Лордами. Он их тайный союзник в Ордене! Ведь и Кордейла он победил при помощи барона Лажваша! Моровая Язва предал сообщество Лордов, зато обзавелся своим человеком в братстве, да еще каким человеком! Теперь Могвид пляшет под дудку Лажваша, Лордов не беспокоит, но ревностно следит, чтобы не появился собиратель. А Лажвашев сынок приглядывает, чтобы все было шито-крыто.
Голос охотника странным образом напомнил Хагнею змеиное шипение.
— Собиратель опасней Лордов, — упрямо возразил верзила магистр.
Ему было неприятно выслушивать поучения Бремека, потому и спорил. Вообще-то Хагней был согласен с доводами спутника, он и сам рассуждал сходным образом, но толстяку не нравился оборот, который приняла беседа, — будто охотник разбирается лучше магистра!
— Собиратель опасней, — гнул тем временем Бремек. — Но лишь покуда здравствуют Лорды. Они — главная и самая желанная добыча для собирателя. Вот ежели, к примеру, вор собрался завладеть огромным богатством, ему проще ограбить одного богача, чем тысячу голодранцев. Если не станет Лордов Тьмы, собиратель будет вынужден охотиться на мелких злодеев… да ему всей жизни не хватит, чтобы исполнить миссию! Когда мы уничтожим Лордов, тогда и собирателя можно не опасаться.
— Да я сам так же считаю… — наконец протянул Хагней. — Но пока Спасители Мира живы, нам следует и приход собирателя не прозевать.
— Конечно, добрый Хагней! Потому мы едем к руинам Кордейла… верней, вы едете. Я-то останусь в Раамперле. Буду ловить волчару, да заодно и приказы доброго Архольда исполню. И вы, магистр, как сможете, возвращайтесь ко мне. Я постараюсь с волком-то не торопиться, чтобы вы успели в Раамперле появиться.
— А что нужно делать-то? — осторожно пропыхтел толстяк.
Наконец-то добрались до сути.
— Следует всем объяснить, что зло ныне исходит от Лордов Тьмы. И что Орден мог бы защитить людей от Спасителей Мира, да великий магистр воспрещает нам действовать.
— А смысл? Архольд мне этого не говорил… я замечаю здесь угрозу для Ордена. Если люди станут недовольны…
— Добрый Архольд не мог говорить о подобных вещах открыто, пока мы пребывали в Доме Света, на глазах добрейшего и Лидвиха. Мне велено изложить вам замысел, магистр Хагней, по дороге.
— Ну, так?..
— Нужно, чтобы люди озлились на Спасителей Мира, — благо есть за что! Но доброму Архольду желательно, чтоб народ обратился за помощью в Дом Света, пусть делегации общин донимают руководство Ордена мольбами и требованиями, пусть упрекают в бездействии. Чем крепче станет упираться добрейший, тем скорей возрастет недовольство его политикой.
— Могвида так не свалить.
— А и не надо! Мы же братья, как можно против старшего злоумышлять? — В голосе охотника было искреннее удивление. Он хорошо изучил лисьи повадки и умело копировал притворство зверя. — Но необходимо вынудить добрейшего принять правильное решение. Пусть только великий магистр изволит дать приказ, пусть объявит поход на Спасителей Мира. Ну а уж там… В битвах себя покажут новые герои, вроде вас, магистр.
Если бы у Бремека был хвост, ловчий бы теперь старательно вилял хвостом. Как собака.

* * *

Раамперль — большой город, один из крупнейших на юге, иными словами, здешняя община — одна из наиболее многочисленных в Круге. На севере почти не осталось больших городов, их погубили изменения климата, вызванные деятельностью Анелы Ведьмы Севера… и приходящие с запада эпидемии, последствия экспериментов Лажваша. Тамошние убогие поселения живут в постоянном страхе, платят дань Ройнгарду Железной Руке, им никак не подняться. Они бы и рады попросить помощи Ордена, да боятся. К тому же кто станет прислушиваться к требованиям бедных малочисленных общин? Поэтому тамошние древние города угасают. Разве что Айхерн, столица старого королевства… но айхернские патриции слишком горды, чтобы обращаться в Орден.
Богатые сильные города поднимаются на юго-востоке Круга, вот кто мог бы повлиять на мнение орденских шишек. Потому Архольд и озаботился отправить сюда с Хагнеем своих людей — появление оборотня определило: начать можно с Раамперля. Удобный повод, а Раамперль как раз подходящее место. Город удачно расположен, здесь торговцы из центральных областей Круга встречаются с эмиссарами южных Лордов Тьмы, Феттаха и Алхоя, сюда не могут добраться холодные ветры Анелы, разбойничьи дружины Капитана Ройнгарда и ядовитое дыхание барона Лажваша. Раамперль растет и богатеет, скоро он затмит более древние города, имеющие куда как славную историю, но зато удаленные от пересечения торговых путей. Эпидемии и холодные ветры изменили географию Круга, а значит — изменили направление потоков товаров в Круге. Теперь Раамперль — столица купцов, отсюда торгаши разнесут новости, каждое слово, произнесенное на рынке Раамперля, отзовется эхом по всему Кругу.
К мнению здешней общины непременно придется прислушаться всем, даже капитулу Ордена. Даже упрямцу Могвиду.
Когда Раамперль показался на горизонте, Хагней оглядел город с удивлением. Магистр давно не бывал на юге и отвык от мирного вида здешних поселений. На севере всякий уважающий себя город окружен стенами, снаружи напоминает крепость и живет в непрестанном страхе перед солдатами Лорда Тьмы Ройнгарда Железной Руки. А Раамперль вольготно раскинулся на склонах пяти широких холмов, в городе речушка Гамхата впадает в судоходный Бодель. Здесь товары юга грузят на барки и отправляют вниз по главной водной артерии Круга. Бодель течет на северо-запад, широкой дугой огибает Могилу Повелителя, его воды наполняют рвы, окружающие Дом Света… потом он меняет направление и устремляется на север, потом сворачивают к востоку… и далее воды великой реки растекаются множеством рукавов, теряются в топях, посреди которых затаился Уйгор Темный… они же замерзают во владениях Ведьмы Севера, возвращаются на юг снегом злых буранов, которые насылает Анела. Но холода где-то там, далеко, а в Раамперле — покой и процветание. Тем больше внимания привлекают редкие неприятности вроде появления оборотня. Раамперль не нуждается в стенах, здешние люди не боятся нашествия, напротив — рады любому гостю. Приходите в Раамперль, продавцы и покупатели, всякому здесь отыщется местечко на рынке. Приходите, приезжайте, приплывайте по мутным волнам Боделя…
— Даже стен нет… — протянул толстый магистр, оглядывая панораму с холма. Он придержал коня, чтобы полюбоваться огромным городом. Мимо остановившихся воинов неторопливо катили телеги, возницы косились на гиганта в белом. — Отвыкли, должно быть, от бед… Неудивительно, что народ здесь сделался трусоват и не может самостоятельно управиться с оборотнем.
— Не в обиду вам, добрый Хагней, взрослый волк-оборотень — это непростая добыча. Даже для меня непростая. Да он и не здесь промышляет.
— Он?
— Я о волке. В городе спокойно, а зверюга охотится в округе. В захолустье нет никого, кто мог бы дать отпор хищнику.
— Жалобы пришли в Дом Света из Раамперля, — заметил магистр, трогая коня. — Хотя, конечно… деревенские явились сюда, подали жалобы братьям в представительстве Ордена…
— Именно так! — поспешил согласиться охотник. — Вы уж велите, добрый Хагней, чтоб здешние братья оказывали мне содействие.
— Разумно ли посвящать их в тайны?
Бремек поморщился — ох и туп магистр! Но, отвечая, постарался не выдать досады.
— Да я не о том, — старательно выдерживая спокойный тон, пояснил ловчий, — пусть местные помогут в охоте. Я выслежу зверя, найду его норы, тайники… Не исключаю, что, приняв человеческий облик, оборотень и в Раамперль наведывается. Словом, я постараюсь все здесь разнюхать и подготовиться. Потом дождусь вашего возвращения, тогда и обложим зверя. Добрый Архольд сказал ясно: честь победы должна достаться вам, магистр.
Хагней важно кивнул.
— Что ж, начнем с того, что наведаемся в представительство Ордена.

* * *

Всадники спустились с холма и вскоре достигли предместья. Дорога превратилась в улицу, пока еще достаточно широкую, чтобы двигаться без остановок в плотном потоке пешеходов и телег. Потом дома слева расступились, показался мост через Гамхату, блеснула веселая голубая лента реки… За мостом стало тесно, Хагней придержал коня, а ловчему пришлось отстать, — здесь воины в белом поехали гуськом. Вокруг шумели люди — возницы беззлобно переругивались из-за места в неторопливом шествии, бранили раннюю осень. Где-то перекликались визгливыми голосами женщины, пронзительно рыдал, заходясь плачем, младенец… Магистр почувствовал себя неловко — слишком людно, все беспечные, легкомысленные. Слишком шумно. Слишком много жизни вокруг. Хагней отвык, позабыл, как ведут себя мирные обыватели. Мирные! В Раамперле не чувствовалось угрозы, здесь не ощущалось и страха перед оборотнем… Местные не слишком озабочены бедами Круга и преспокойно могут дать волю низменным страстишкам. Суетное местечко!
По мере продвижения к центру, дома становились выше и богаче на вид, а улицы сделались узкими, так что поток путников двигался еще медленней, несколько раз пришлось и вовсе остановиться…
Улица впадала в рынок, как ручеек в болото, — здесь крик стоял оглушительный, и Хагней с трудом подавил желание надеть шлем и опустить забрало, чтобы отгородиться от суеты надежной сталью. Повсюду сновали, брели, семенили люди в разнообразных одеяниях — от купцов в богатых, украшенных мехом плащах, до нищих попрошаек в лохмотьях. Все перекликались, отталкивали друг дружку, бранились, препирались о ценах, хохотали…
Бремек ткнул пятками коня и догнал магистра, при этом он оттолкнул нескольких прохожих, что вызвало новый взрыв возмущенных воплей. Не обращая внимания на крикунов, ловчий привстал в стременах и проорал, указывая вытянутой рукой:
— Добрый Хагней, свернем туда! Там тише!
Толстяк кивнул, разворачивая огромного жеребца — последовал новый поток брани. Базарная толпа раздалась перед массивным корпусом лошади. Всадники выбрались из толкотни и оказались в широком ряду.
— Невольничий рынок, — пояснил охотник, — здесь посвободней. Проедем до конца и выберемся к центру.
За поворотом в самом деле народа было немного, рабы — дорогой товар, немногим по карману. По обе стороны тянулись клетки, большинство пустовало. Перед теми, в которых копошились невольники, кучками стояли купцы, неторопливо разглядывали. Хагней послал коня по проходу, ему хотелось скорей миновать неприятное место. В клетки магистр старался не глядеть, но краем глаза успевал заметить тупое равнодушие на лицах узников. Наверное, смирились с собственной участью…
Больше всего покупателей собралось перед длинной клеткой, там и товара было много, десятка два мужчин и женщин. По знаку купца в ярко-красном одеянии хозяин выволок из-за решетки девушку.
— Беру, — объявил покупатель. — Шесть рейкеров.
— Шесть рейкеров? — с наигранным удивлением повторил продавец, рослый плечистый мужчина с длинным лицом, едва ли не до самых глаз заросший жестким волосом. Несмотря на немалый рост и широкие плечи, работорговец не казался особо крупным, потому что сильно сутулился. — Да ее одежка обошлась мне дороже! А цепи на ногах? Погляди, какие цепи! Совсем новые! Тяжелые! Прикинь, сколько металла пошло на цепи! Или ты собираешься расковать красавицу? Да она сбежит в пути. Знаешь, какая шустрая!
— Можешь раздеть ее, — кивнул торговец в красном, — но цепи оставь. Семь.
Девушка разрыдалась.
— Одиннадцать.
— Ты хочешь разорить моего господина?
Торг не заинтересовал Хагнея, и магистр снова ткнул жеребца пятками в бока — ему хотелось поскорей миновать это место.
— Господин, добрый господин! — неожиданно завизжала невольница. — Добрый брат! Спасите меня! Защитите, это же ваш долг — защищать невинных! Поглядите, кто меня покупает!..
Продавец не глядя ткнул девушку локтем под дых, так что та поперхнулась криком и села в грязь.
— Ладно, десять рейкеров, — бросил он купцу в красном, — и то лишь потому, что мне надоел ее визг.
Хагней отвернулся. Он прекрасно понимал, что человек в красном покупает невольников для Алхоя Прекрасного Принца… Это его люди носят алые одеяния.
— Ох, бедное дитя, — раздался за спиной магистра голос Бремека, — мы-то и рады бы тебе помочь, да волей великого магистра нам запрещается чинить препятствия слугам Лордов Тьмы, покуда они приходят к нам с миром. Моя бы воля, я бы… Эх!
Ловчий, притворяясь, что злится, ударил коня плетью и поскакал вдоль прохода. Из-под копыт коня летели пластинки грязи…
— Так вот какова ваша служба добру! — прохрипела вслед охотнику девушка, держась за грудь. — Меня зовут Элина! Запомни, ты! Элина! Пусть это имя преследует тебя ночами во сне! Элина! Элина!
Хагней расслышал имя и окончательно огорчился. Хм, Элина… теперь он и впрямь не сможет забыть… Поганое воспоминание! Магистр понимал, зачем ловчий пожаловался на злую волю великого магистра — это часть плана доброго Архольда. Неприятно, что приходится участвовать в подобном… но что делать! Когда куют меч, выходит немало копоти… Элина… Магистр тоже пришпорил коня, спеша догнать Бремека. Колонна воинов в белом, гремя доспехами, выехала из рыночных рядов.
Дальше пошли мощенные камнем улицы старой застройки, а трехэтажные здания, кажется, были возведены еще во времена Повелителя. Пешеходов стало меньше, зато в окнах там и сям торчали скучающие горожанки. Жизнь здесь сытая и спокойная — так что у хозяек есть досуг наблюдать за улицей.
— Почтенная женщина, — окликнул Хагней одну, которая показалась толстяку приятней соседок, — не скажешь ли, как мне отыскать представителей Ордена?
Хозяйка, дородная, крупная женщина, оглядела толстого магистра с головы до ног и, должно быть, осталась довольна зрелищем.
— Вы верно едете, добрый господин, — низким грудным голосом протянула горожанка, — вам во-он туда, там направо свернете, и дальше все прямо и прямо. Попадете на площадь, увидите ратушу, это самое большое здание, а по правую руку — дом поменьше, это и есть представительство. Ваши, стало быть.
Указывая, куда ехать, толстуха высунулась из окна, и Хагней с удовольствием наблюдал, как ее бюст колышется при каждом движении.
— Спасибо, почтенная, — с достоинством кивнул магистр.
Он смотрел на крупную горожанку, но из памяти не шла тощая девчонка с невольничьего рынка. Элина, надо же, как прицепилась… Вот заноза! Хагней поехал согласно совету толстой горожанки и в самом деле вывел кавалькаду на площадь. По левую руку лежала широкая набережная, там протекал Бодель. Вдоль набережной двигались пестро одетые горожане. Наверное, обычное место прогулок лучших людей города. А здание представительства Ордена смотрелось довольно скромно рядом с высоченной ратушей, украшенной многочисленными статуями.
В представительстве высоких гостей не ждали, Хагней собрался второпях, послать гонцов никто не догадался. Поэтому появление магистра застало местных братьев врасплох. Они спешно принялись одергивать белые плащи, без надобности кланяться доброму Хагнею… Магистр остановил ненужную суету и велел:
— Сперва пообедаем. Сумеете накормить мою свиту?
Старший из раамперльских братьев оправился и — снова с многочисленными поклонами — предложил располагаться. Он велит накрыть стол в большой зале, но если высокий гость проголодался, можно подать легких закусок… Хагней любил поесть, но решил не портить аппетит наспех собранной снедью.
— Пусть ваши люди поторопятся. Я подожду обеда. Ну а уж после и поговорим. На пустое брюхо разговор не ладится.
Стол накрыли с похвальной поспешностью, да и приготовлено все оказалось отменно. Гостям подали свинину под острым соусом, пирог с дичиной, вдоволь было и вина. Здешние края славились виноградниками, так что старший из раамперльских братьев, по имени Астус, щедро подливая в кубки гостей, сопровождал трапезу занятными рассказами — он прекрасно разбирался в сортах вин, мог красочно и увлекательно описать, из какой местности доставлен тот или иной бочонок, какие легенды бытуют в помянутых краях и каковы традиции тамошних виноделов. Обед удался на славу, настроение Хагнея улучшилось, и, насытившись, он заговорил вполне благодушно:
— Меня привели сюда жалобы, направленные в Дом Света.
— А, волк-оборотень! — кивнул Астус, снова подливая магистру вина. — Попробуйте, добрый Хагней, этого. Легкий приятный сорт, к мясу я бы не советовал, а на сытый желудок, к славной беседе — то, что требуется! Так вот, что касается волка… Видите ли, добрый Хагней, у меня просто не хватает людей, чтобы уследить за всем. Честно сказать, с ног сбился. Больше всего хлопот с переселенцами.
— С переселенцами?
Магистр прежде занимался делами на севере, здешних проблем не знал.
— Ну да, — принялся объяснять Астус. — После того, как пал Кордейл, тамошний край остался без господина, и Ордену пришлось взять на себя заботу о восточной области. Наше отделение осуществляет протекторат над областью Кордейла… Когда я принял здесь дела, ситуация была крайне запущенной. Если б вы знали, с каким трудом мне удалось навести порядок…
Братья, подчиненные Астусу, с жаром принялись поддакивать — мол, в самом деле, их добрый предводитель ночей не спит… да и вовсе не ведает покоя, зато на востоке власть Ордена наконец-то установилась полностью! Хагней отметил, что здесь знают, как угодить начальству, — вон как своего главу нахваливают!
— В самом деле, — продолжил Астус, — ведь некоторые общины области Кордейла вздумали оказать неподчинение! Захотели сами управлять! Это прислужники Лорда Тьмы-то! Представляете?
— Не подчинялись воле Ордена? Ай-яй-яй, как глупо, — покачал головой Бремек. — Ведь наш доблестный магистр одолел Крыло Ночи! Как же вассалы Графа посмели после этого не слушаться приказов победителя! Впрочем, я понимаю… после этой славной победы силы Ордена были подорваны… воистину, эта славная победа едва не погубила братство. Смутьянам могло показаться, что удастся отстоять свою самостоятельность… Да, брат Астус, я понимаю — вам нелегко пришлось.
Хагней поморщился — слишком уж прытко берется за дело ловчий. Астус отнес недовольную гримасу магистра на свой счет и торопливо принялся оправдываться:
— Разумеется, мы вколотили в бунтовщиков почтение к новым господам, но это потребовало времени и сил. Теперь мы постепенно заселяем восточный край, отправляем отсюда, из Раамперля, конвои беженцев — во главе с нашими людьми и под нашей охраной. Сюда сходится народ из северной и западной четвертей Круга. Зима наступает, солдаты Капитана Ройнгарда тоже, знаете ли…
— Знаю, бился с ними не раз, — кивнул магистр.
— Стало быть, представляете, что тамошние людишки бегут сюда, надеются прокормиться… О наших краях идет добрая слава… но она преувеличена! Раамперль не в силах дать работу всем желающим, а округа заселена достаточно плотно. Беженцам приходится туго, они голодают… я слыхал, иногда отцы продают сыновей и дочерей в рабство, чтобы прокормить семью!
Хагней припомнил крики Элины на невольничьем рынке и снова помрачнел.
— И Орден, разумеется, приходит на помощь беднягам, — закончил Астус. — Мы даем беженцам возможность поселиться во владениях поверженного Графа Кордейла, под нашей опекой. Я писал об этом в Дом Света… просил помощи…
Астус развел руками.
— И ваши письма, разумеется, осели где-то в канцелярии великого магистра, — злорадно заметил Бремек. — Добрейший Могвид чересчур озабочен судьбами Круга, ему не до мелочей.
— Не мне судить, к чему обращены думы добрейшего, — осторожно откликнулся глава раамперльского представительства, — но сами судите, есть ли у меня возможность заниматься этими нападениями? Оборотень — такая трудная добыча…
— Изловить оборотня — задача весьма сложная, — согласился ловчий, — по плечу только настоящему специалисту, да и для него — великий труд.
— Об этом животном поговорите с братом Бремеком, — объявил Хагней, — он отлично разбирается во всяких охотничьих премудростях. И вообще, толковый брат, прислушивайтесь к его словам. А меня больше интересуют доносы относительно собирателя. Давайте поговорим об этом.

* * *

— Собиратель… — Астус замялся и неуверенно покосился на соратников. Должно быть, искал поддержки. Доброму брату стало страшновато — а вдруг он зря поднял тревогу, вот даже магистр пожаловал из Дома Света! А ну как он, Астус, принял за собирателя выжившего из ума старикашку? — Понимаете ли, добрый Хагней… в этом деле все так непросто… да и собиратель ли там, у Черной Горы?.. Не желаете ли еще глоточек светлого?
— Не откажусь, — магистр с готовностью протянул кубок, — не смущайтесь, брат Астус, с собирателями в самом деле всегда непросто… Но в важном вопросе куда лучше проявить излишнее рвение, чем проворонить самый невеликий намек! Судьба Круга, быть может, зависит от… г-хм… да, благодарю…
Толстяк сделал «глоточек», наполовину опустошив кубок, и кивнул щедрому кравчему:
— Словом, продолжайте, брат!
Обнадеженный Астус тоже выпил — с облегчением — и заговорил уверенней:
— Дело было вот как. Казнили преступника. Матерый душегуб, попался с поличным… троих зарезал, прежде чем удалось его схватить… а может, и не троих, а более. Но так или иначе, дело заурядное. Словом, короткий суд и длинная веревка, все как обычно. Казнили на площади… народу нравятся подобные зрелища, собралась толпа…
— Понимаю, — кивнул Хагней, с удовольствием прикладываясь к кубку.
— В общем, простая история, — Астус потянулся за кувшином. — И надо же такому случиться, один из наших братьев, вот этот самый Кервин, — рыцарь указал самого молодого из участников застолья, — приметил, что некий старик ведет себя странно. Кервин, расскажи доброму Хагнею, что ты увидел.
Юный воин покраснел от смущения, а возможно, и от выпитого — он старательно подражал старшим товарищам, так что и на хмельное налегал не хуже других. Но, совладав с собой, Кервин заговорил четко и размеренно:
— Этот старик регулярно наведывается на наш рынок, примелькался. Меня иногда отправляют купить дичины к столу, так что я его давно заметил.
— Он продает дичь? — деловито уточнил Бремек.
— Нет, шкуры. Издалека приходит, так что мясо тащить — ему резона нет.
Ловчий удовлетворенно кивнул.
— Так вот, старик со шкурами… Очень приметный, хромает, через все лицо — здоровенный шрам, правого глаза нет.
— Шрам свежий?
— По-моему, старый, — неуверенно промолвил юноша.
Хагней благосклонно кивнул — мол, продолжай. Конечно, откуда молоденькому пареньку знать о шрамах… В здешнем краю не случалось войн полных двенадцать лет.
— В общем, я узнал старика. Он стоял неподалеку от эшафота, а я — наверху, среди стражи. И вот, когда душегуба поставили на скамеечку, я гляжу, а дед-то — единственным глазом так и зыркает на злодея! И руку тянет. Ну, то есть поднял перед собой и пальцы растопырены. А губы шевелятся, что-то бормочет, бормочет… Мне даже не по себе сделалось! Вообще-то, люди, когда на казнь глядят, разное вытворяют — кому нравится, а кому страшно… а этот очень уж пристально уставился. Глаз-то один, и так на убийцу глядел, будто дыру взглядом сверлит. Но тут судья закончил читать, палач скамеечку выбил, все кричать начали… руками замахали… крик поднялся.
— Народу по душе, когда возмездие настигает преступника, — заметил Астус. — В Раамперле правосудие…
Хагней поднял руку, останавливая Астуса, и кивнул молодому брату.
— Ну а после я уже старика не видел, — закончил рассказ юноша. — Все зашевелились, заговорили, а потом стали расходиться. Но я запомнил, что было на площади, и брату Астусу рассказал.
— Подозрительная история, верно? — Астус наполнил кубок высокого гостя. — Собиратель или нет, но… Словом, я решил, что не повредит проследить за старикашкой. Расспросил кого мог. Верные люди сказали — этот старик из восточного края, со стороны Черной Горы в Раамперль приходит. Ну а тут как раз и конвой поселенческий пришла пора отправлять, так я велел, чтобы с конвоем следопыты шли. Ну, как бы охрана конвоя, а на самом деле — за стариком проследить.
— Верное решение, — одобрил Хагней. — И что же доложили следопыты?
— Сперва одноглазый шел не таясь по тракту. Долго шел, мешок у него тяжелый. Он соли в городе купил и муки. С такой ношей хромой вприпрыжку не побежит. Потом, уже в прежних владениях Крыла Ночи, в лес свернул. Мои люди его след, конечно, вскоре потеряли…
— Вскоре?
— Ну а как же… — протянул Астус. — Старик опытный, матерый, даром что хром! И места ему знакомы. Неудивительно, что ушел. Однако успели заметить, он держал путь к югу от Черной Горы. Стало быть, за горой где-то у него логово. Там леса вовсе глухие, страшные. Поселенцы в те края и носу не показывают, да и местные, из прежних вассалов Кордейла — тоже стараются без нужды не соваться.
— Это все? — встрял Бремек.
— Нет, брат, не все. Мои люди поселенцев привели к обжитым краям, да заодно расспросили местных… ну, которые из прошлых партий. Те сказали — на руинах Кордейла видели человека. Тот ли, нет ли — трудно сказать. Хромоты не заметили, глядели издали, а к руинам честному человеку приближаться не следует. Но одет был человек как будто в меховую куртку, в черную. И на старике такая.
— Темная история, — покачал головой магистр. — Что ж, будем разбираться! Брата Бремека я оставлю здесь, о волке ему все расскажете, и любую поддержку, какая потребуется…
— Окажем поддержку! — твердо пообещал Астус. — Все, что доброму брату потребуется!
— Вот и славно, — подвел итог Хагней. — Благодарю, братья, за угощение… устал я с дороги что-то…
Толстяк поднялся и почувствовал, что ноги слушаются плохо. Светлое винцо оказалось коварным. Участники застолья торопливо вскочили вслед за магистром. Тот зевнул и молвил:
— Проводите, братья, что ли… отдохну, да завтра отправлюсь к Черной Горе. Отрядите мне в помощь своих следопытов, брат Астус. А насчет оборотня… ах-х-х…
Магистр снова не сдержал зевоту.
— А насчет оборотня с братом Бремеком… ах-х-х… уже без меня.

2

Утром Хагней отправился в путь. Сопровождали толстяка восемь братьев из его собственной свиты, да вдобавок Астус отправил двоих местных, посулил, что это — лучшие следопыты, каких только можно сыскать в здешнем краю. На постоянной службе в Ордене эти двое не состояли, но частенько выполняли поручения Астуса — в основном сопровождали поселенцев на восток. Двенадцать лет назад Орден по праву победителя присвоил прежние владения графа Кордейла, и теперь пустынные земли постепенно заселялись. За новыми подданными следовало следить, этим занимались уполномоченные Ордена, но и парням, которых Астус представил магистру, находилось дело.
Звали следопытов Олвис и Гнезд. Оба тощие, поджарые, в темных просторных одеждах. Вооружены луками и короткими копьями, на поясах — широкие ножи.
Прощаясь с Бремеком, добрый Хагней поинтересовался мнением ловчего относительно проводников. Бремек подумал и вынес вердикт:
— Эти двое — еще ничего. Если хорошенько постараются, сумеют отыскать медный шульд в собственном кармане… Но лучших вам, магистр, здесь не найти. Места больно обжитые, сытые. Рядом с большим городом леса всегда бедны зверьем, так что народ не обучен охотиться понастроившему.
Хагней знал о том, что Бремек непременно будет наговаривать на собратьев-охотников — из вечной зависти и ревности к чужой славе. Раз не слишком ругает, значит, проводники достались толковые.
— Ладно, — заключил толстяк, — раз уж лучших не найти, воспользуемся этими, как их… Олвисом и Гнездом. А ты здесь уж не оплошай, сыщи оборотня.
— Приложу старание, — кивнул Бремек. — Но сам брать не стану, подожду вас, магистр.
— Я вернусь, как только проверю слухи насчет собирателя, — кивнул толстяк.
— Удачи, добрый Хагней.
— Да пребудет с тобой Свет.
Распрощавшись с магистром, Бремек потребовал и для себя проводников из местных. При ловчем было трое помощников, люди бывалые, опытные, но окрестностей Раамперля они не знали. А ловчему хотелось, не теряя времени, осмотреть места, где оборотень разбойничал последнее время, а также расспросить жителей, кто может рассказать о волке.
— Кто его видел, того уж нет, — заметил Астус.
— Я знаю, что такое матерый зверь, — значительным тоном произнес Бремек, выделив голосом «знаю». — Потому и сказал «места». Быть может, следы какие-то остались.
— Я бы сам отправился на охоту, — вздохнул глава представительства, — да не смогу, жаль. У меня на руках дела провинции, граница с владениями Алхоя, да еще поселенцы на востоке… Нет никакой возможности отлучиться, никогда не знаешь, какие новости могут сюда прийти. А хотелось бы самому принять участие…
Бремек понял намек и пообещал, что о каждом значительном открытии станет сообщать местному начальству.
— Тогда я снаряжу с вами побольше людей, — решил Астус, — чтоб было, кого гонцом отправить. Не гонять же вам, добрый брат, своих.
Ловчий кивнул — ясно, с ним пойдут преданные Астусу парни, которые станут следить за каждым шагом столичного гостя. Но это дело неизбежное, Бремек с самого начала подозревал, что большой свободы ему не предоставят. Попросил только:
— Хорошо, только пусть ваши… э… посыльные держатся позади, не суются под руку.
Старшим над помощниками ловчего Астус назначил некоего Дорчика. Этот был довольно значительной фигурой в местном представительстве Ордена, носил титул рыцаря (как и сам Бремек), и обращаться к нему следовало не иначе как присовокупляя к имени «брат». Дорчик был худощавым мужчиной среднего роста, с унылым длинным лицом, на котором выделялся вислый красный нос и черные усы. Больше ничего примечательного в добром брате Бремек не обнаружил. Местный рыцарь был не слишком умен, но и не дурак. Ходил в кольчуге, носил меч, но за оружие не хватался. Не орал, не ругался, но не был и тихоней… Обычный человек. При нем состоял десяток молодых служителей Ордена — солдаты, конюхи, оруженосцы.
Бремек скептически оглядел помощничков, но от брани воздержался — ему следовало произвести на местных хорошее впечатление и держаться дружелюбно, это непременное условие, иначе не исполнить задания доброго Архольда. Ловчий подумал, что оставаться добреньким с местными недотепами трудней всего. Легче поймать оборотня, чем быть ласковым с неумехами… да ничего не поделать.
— Ладно, — бросил, — отправляемся в путь, добрый Дорчик. Показывайте, где ваш оборотень появлялся…

* * *

Возглавлявший колонну Дорчик объехал боковыми улочками базарную площадь и направился в сторону пригорода. Бремек постарался запомнить объезд, очень уж людно и шумно было на раамперльском рынке. Ловчий решил, что постарается впредь избегать толкучки.
На тракт добрый брат не стал выезжать, повел колонну на мост. Пересекли Гамхату и покинули город.
— Объедем по окружному тракту, — пояснил проводник.
Бремек кивнул и приготовился к долгой езде вокруг большого города, но брат Дорчик вскоре свернул в сторону. Вдоль дороги потянулись изгороди, за ними — огороды, добротные приземистые дома, служебные постройки. Запахло навозом и сырой землей. Здесь жили фермеры, снабжающие Раамперль продуктами. Потом начались пашни… Пшеница и рожь уже созрели, когда налетал ветер, по полю ходили волны. Между полей встречались неширокие полосы леса. Деревья сплошь молодые, потому что древесина здесь в цене — городу постоянно требуются дрова и строевой лес.
— Заедем в деревню, там захватим свидетелей, — бросил рыцарь.
— Есть свидетели нападения? — ловчий удивился.
— Нет, те, кто первым нашел мертвецов.
Брат Дорчик обратился к пожилому крестьянину, тот без особой охоты согласился проводить господ охотников. За деревней начался лес, но не дремучая чаща, а светлый, прорезанный солнечными лучами молодой лесок. В таком не то что дичи — и грибов осталось немного, должно быть. Неподалеку от жилья лес бедный и не страшный.
Дорога шла через заросли, здесь-то и подстерег запоздалых путников оборотень. Место отмечало сломанное тележное колесо, подвешенное у обочины на сук. Между спицами торчали связки увядших цветов — оставили родичи убитых, когда забирали тела. Жертвой стал богатый селянин, который промышлял кое-какой торговлишкой. Возил в Раамперль на рынок овощи, там закупал разнообразную мелочь, скобяной товар, свечи, ткани — это продавал землякам. В дальние поселения купцы не заглядывают, так что есть возможность подзаработать местным, кто половчей. Волк прикончил торговца и работника.
Крестьянин принялся рассказывать, тыча корявым черным пальцем в кусты и на дорогу:
— Здесь вот они и стояли. Должно быть, собирался купец до города к ночи добраться, да малость припозднился. Телега вон в тех кустах застряла, упряжь порвана, а лошадка с перепугу умчалась. Потом нашли лошадку-то, родным покойного в целости передали. Хорошая лошадка… Так я говорю, вон там телега…
Старик говорил и говорил, но Бремек уже не нуждался в пояснениях. Он видел раздавленные, изломанные кусты, различал колеи, оставленные телегой. Опытному охотнику все было ясно, картина нападения сама собой вставала перед глазами. Вот здесь началось — волк прыгнул из кустов, обрушился на возницу, лошадь ошалела со страху, волк с купцом свалились на дорогу, телега влетела в заросли, упряжь разорвалась, а второй ездок вылетел из повозки. Вряд ли он успел встать, волк прыгнул ему на спину.
Бремек, пригнувшись, скользнул вдоль дороги, присел, подцепил слипшийся ком грязи, растер между пальцев — точно, кровь. Здесь погиб возница. Потом ловчий метнулся к кустам, где зверь загрыз того, кто вылетел после рывка. Конечно, не один прыжок… два, пожалуй. Матерый зверь, но движется легко. Охотник побежал к кустам, откуда выпрыгнул оборотень. Точно, остались следы, даже серые волоски на колючках. Старик-свидетель смолк, с удивлением разглядывая странного чужака. Бремек прошелся еще раз по месту побоища, потом резко развернулся и остановился перед крестьянином:
— Недели не прошло, так?
— Пять дней, господин…
— А дорогу уже изъездили… Как выглядели мертвецы? Сильно их зверь разделал?
— Страх глядеть, в куски разорваны. Того, второго, из кустов по частям и выволок проклятый.
— Это не простой волк, — кивнул Бремек. — Собак по следу пускали?
— Пробовали, — понурился старик, — боятся собаки. Был бы волк или даже медведь, не боялись бы.
— Точно, оборотень.
— Конечно, оборотень, — подтвердил Дорчик, — пропал кошелек, нож с ножнами, кое-какие мелочи.
— Нож? Хороший нож был?
— Рукоять и ножны серебром украшены. Родные перечислили, чего на месте нет… Серебро низкой пробы, но все-таки ценность… Да в этот раз добычу невеликую взял, бывало оборотень кого побогаче убивал, там сразу было видно — обобраны мертвецы.
Крестьянин стал неторопливо объяснять, что они чужого не возьмут, грех это. Он, дескать, головой готов поручиться: когда нашел телегу, серебро уже исчезло.
Бремек махнул рукой — мол, верю, потом снова прошелся по дороге, еще раз осмотрел место, где оборотень поджидал в засаде, наконец разрешил крестьянину проваливать.
— Что скажете? — осведомился Дорчик, когда старик ушел.
— Он разделся не здесь. Где-то рядом у оборотня тайник, там он превращается в зверя и бежит на охоту. Становится у дороги и ждет одинокого путника. Он не боится, просто не хочет, чтобы остались свидетели. Если на дороге людно, кто-то может успеть скрыться. А наш волк — матерый, опытный, действует продуманно, бьет наверняка. Он прыгнул из тех кустов, а там сидел довольно долго. На ветках и сейчас шерсть можно отыскать.
Дорчик глубокомысленно кивнул.
— Лошадь понесла, второй человек выпал из телеги, — теперь пришел черед Бремека тыкать пальцем. — Оборотень настиг его в два прыжка, а лошадь вырвалась. Но лошадь его не интересовала. Пока он в волчьем облике, животное ему не дастся, к тому же лошадь рискованно сбывать, могут узнать.
— Это верно, — вставил Дорчик, чтобы поучаствовать в разговоре, продемонстрировать внимание.
— А волк сперва наелся… надо сказать, на охоту тварь всегда идет голодной, с пустым брюхом. Так сподручней нападать. Так вот, сперва нажрался человечины, потом частично обернулся, чтобы появились руки. Собрал добычу… я думаю, увязал как-то в мешок, что ли, чтоб не мешала. Мешок — на спину. А ушел снова волком. Собаки потому и боялись, что к волчьему запаху примешивается другой, это собак всегда пугает. Следа я сейчас не найду, время упущено, но, полагаю, уходил он через ручей. Есть здесь ручей поблизости? Конечно. Вошел в ручей волком, вышел человеком — и наверняка поблизости от тайника. Там переоделся… вот и все. Я думаю, таких тайников у него по всей округе немало приготовлено. Но настоящее логово не в лесу. Он уже слишком человек…
— Да в Раамперле он живет, — бросил Дорчик. — Это мы и сами понимаем.
— В самом городе? Как узнали?
— Мы наносили на карту точки, где нападал зверь, — пояснил рыцарь. — Получился круг. На всех дорогах, что ведут к Раамперлю, случались убийства, и расстояние от города примерно одинаковое. Мы уж и с купцами говорили, не встречалось ли чего из добычи душегуба. Спрашивали наших, местных, кого давно здесь знают.
— Это правильно, что местных. Оборотень может и купцом оказаться, но, конечно, из пришлых.
— Не совсем так, — решился возразить Дорчик, — убийства без перерыва случаются. Выходит, надолго тварь не отлучается, все время поблизости.
— Тоже правильно, — признал ловчий. — Еще поблизости есть что поглядеть?
— Хутор имеется неподалеку, там волк семью вырезал, — вздохнул рыцарь. — Дверь вышиб, засов толстенный пополам переломлен…
— Ладно, показывайте хутор. Потом вернемся в город, и я погляжу на карту с отметками… хочу увидеть, какой у вас круг около Раамперля вышел.

* * *

На заброшенном хуторе ловчий не обнаружил ничего неожиданного. Ну, сломанный засов — толстенный дубовый брус… ну, давно засохшие, впитавшиеся в древесину бурые россыпи брызг на потолке… ну, страшные рассказы о людях, разорванных в клочья. Конечно, зверь прикончил всех, даже ребенка. А почему «даже»? Ребенка убить легче, чем взрослого, а жалости для оборотня не существует. Какая жалость к добыче? Бремек слушал вполуха, а сам катал в голове мысли — за что зацепиться, где искать кончик путеводной нити, которая приведет к логову зверя?
Оборотень — не зверь, и не человек, и даже не нечто промежуточное. Эта порода совмещает черты тех и других, причем вбирает в себя самое пакостное, что есть в волках и людях. Он ловок, свиреп, жалости не знает, потому что убивает не свою породу. Он отчаянно жесток… хотя сам о том не задумывается, он уверен, что ведет себя естественно, — он знает, что и с ним обойдутся не лучше, если изобличат. Притом волк-оборотень нечеловечески осторожен, потому что всегда один, он неизменно держится настороже…
Людей он презирает и, когда принимает человеческий облик, цинично пользуется ловко подмеченными слабостями тех, среди которых проводит большую часть времени. Он по-человечески расчетлив, когда волк, и безжалостен, как дикая тварь, когда живет среди людей. Если он прикидывается купцом — то может быть льстивым, жестким или холодно отстраненным, но наверняка удачлив в торговле. Купец — тот же волк. Дурак стал бы искать волка среди охотников, наемных солдат или еще каких людей, чья профессия связана с убийствами. Нет, для оборотня это опасно — при виде крови он может не сдержаться и выдать себя. Зверя, конечно, следует искать среди купцов, самое волчье ремесло.
Но с чего начать? Все эти сломанные засовы, клочья шерсти, отпечатки огромных лап в разлитой крови — это не поможет напасть на след. Искать нужно в городе. Орденские братья верно подметили насчет круга около Раамперля — можно не сомневаться, они не ошибаются. Большой город — именно то, что нужно зверю. Удивительно, что разговоры с купцами не дали зацепок. Эта братия всегда рада подсидеть кого-то из своих, должны бы приметить странности за удачливым конкурентом. Купцы — они, если вдуматься, похуже волков, среди их братии не действуют даже законы стаи.
Бремек решил, что непременно сам побеседует с теми, кого брат Астус считает заслуживающими доверия. Ловчий надеялся, что местные братья просто не умеют правильно задавать вопросы.
Видя задумчивость охотника, смолкли и провожатые. Бремек спохватился и рассеянно покивал — мол, здесь все понятно. Молчал он и на обратном пути. Когда кавалькада достигла пригородов, Дорчик не выдержал и поинтересовался, что может сказать прославленный охотник? Ясное дело, рыцарю предстоит докладывать брату Астусу, а сказать-то и нечего. Бремек только покачал головой — ничего значимого у него сейчас нет. Потом начались улицы, а говорить среди прохожих не годится.
По возвращении Астус расспросил ловчего. Главе представительства Бремек тоже ничего не сообщил, попросил снова собрать купцов для беседы. Рыцарь пообещал пригласить верных людей нынче же к вечеру и сказал, что сам будет присутствовать. Бремек не возражал — разговор с местными тоже станет частью плана доброго Архольда. Пусть и рыцарь слушает.
Купцов в представительство пригласили якобы на ужин. В зале накрыли стол — не такой богатый, как для магистра, но вполне приличное угощение. Кроме рыцарей ужинать сели шестеро гостей. Бремек понял, что присутствуют купцы, с которыми Орден постоянно имеет дело: торговец оружием, барышник, поставщики тканей и скобяных изделий. Мечи, кольчуги, белые плащи, лошади и упряжь — все это потребляется Орденом в немалом количестве, купцы заинтересованы в оптовом покупателе и всячески будут стараться угодить.
После того как прилично выпили за храбрых орденских братьев, борцов с Тьмой, и за успешную торговлю добрых людей, Астус представил купцам Бремека и объяснил, что этот добрый брат — прославленный охотник, которого прислал Дом Света, чтобы покончить с опасной тварью.
Ловчий удивил всех — он заговорил не о волке.
— Люди добрые, — начал Бремек, — мы, слуги Света, члены Ордена, противостоим слугам зла изо всех сил. Я не сомневаюсь, что славные жители Раамперля были бы рады оказать нам помощь, но враг коварен, он умеет притвориться, надеть маску… Волка мы, конечно, изловим, особенно если вы окажете помощь. Но закончатся ли бедствия, когда не станет этого хищника?
Участники застолья притихли, удивленные таким поворотом, они не могли взять в толк, куда гнет ловчий. Тот огляделся и заговорил уверенней:
— Тварь — порождение Тьмы, ваш зверь наверняка сбежал из лаборатории Феттаха Повелителя Зверей. От Лордов Тьмы непременно исходит зло и смерть. Где гарантия, что на смену этому зверю не явятся десять? А сто?
Купцы пораженно замерли, кто-то порывисто вздохнул. Страшная картина — сотня оборотней!
— Феттах утверждает, что оборотни бегут вопреки его воле… — неуверенно возразил торговец скобяными изделиями, — а так-то Лорд — наш покупатель. С ним можно иметь дело.
Бремек нахмурился, и купец смолк и опустил глаза.
— Феттах — Лорд Тьмы, и этим все сказано, — строго произнес Астус. — Он и такие, как он, погребли Повелителя, чтобы самим беспрепятственно чинить зло.
— Именно так, — подхватил Бремек, — пусть он не солгал, и этот оборотень — беглец! Но для чего вообще Феттаху нужны столь опасные твари? С какой целью он их создает? А без Феттаха — кто совершает больше всего преступлений в Раамперле? Неужто свои, местные? Кто?
— Известно кто, северяне! — заволновались купцы. — Пришлые! Беженцы! Вечно голодные, на чужой кусок всегда зарятся!
— А можно ли винить беженцев, если их согнали с насиженных гнезд, превратили в скитальцев? — оглядел застолье Бремек. — Ведьма Севера гонит бури и метели на заселенные земли, лето становится коротким, урожаи тощими. Люди переселяются сюда не от хорошей жизни. Да и Ройнгард с его разбойниками — опасный сосед! Если бы покончить с Лордами как на севере, так и здесь, как бы славно оживилась торговля. Вместо разбойников и попрошаек на севере объявились бы поставщики и покупатели! Уничтожить Лордов — вот что было бы добрым делом, враз бы исчезли многие и многие беды Круга!
Купцы призадумались — да ведь было над чем! Большая война с Лордами — это крупные поставки оружия, лошадей и прочего. Что там борьба с Тьмой — слова Бремека возбуждали алчность поставщиков Ордена.
— Верные слова, — решился произнести вслух оружейник.
Остальные гости тут же подхватили… загомонили враз. Наконец спохватился барышник:
— Это ваша миссия, ваша — Ордена, воевать с Тьмой. А мы-то что?.. Что от нас зависит?
— Наши братья готовы выступить против Лордов, — твердо молвил Бремек, — да великий магистр не велит… мне трудно говорить об этом, но… Наш предводитель — старик, он великий герой и победитель Кордейла, но добрейший Могвид устал. Ему тяжело принимать решения. Он не хочет войны.
Купцы украдкой переглянулись. Бремек понял — дело сделано, и снова возвысил голос:
— Обращайтесь к капитулу Ордена с требованиями, убедите городской совет Раамперля в необходимости действия. Пусть ваш призыв станет обращением к Дому Света от лица всей местной общины. Обсудите и с приезжими то, что сказано сегодня за этим столом. Если весь Круг единодушно попросит защиты, тогда великому магистру придется согласиться. Требуйте, будьте настойчивы. Не ждите, что дело решится без вашего участия.
Бремек смолк и оглядел купцов и рыцарей. Теперь за столом поднялся шум. Торговцы предвкушали барыши, орденские глядели без энтузиазма, но не решались спорить. Из гостей больше всех волновался оружейник, кричал, что приказчики Алхоя Прекрасного Принца совсем обнаглели, привозят дешевое оружие, покупателей отбивают… Куда ни сунься, повсюду эти красные кафтаны! Только продают, а взамен не покупают, сплошное разорение! Их господину не требуется ничего, кроме рабов…
Ловчий слушал, кивал, а сам припоминал человека в красном — там, на невольничьем рынке. Как же эту девку, что орала? Элина! Хм, запомнилось имя. И этот торговец… ухмылялся. В голове Бремека забрезжила догадка. Он перехватил взгляд Астуса — тот был недоволен. В самом деле, незачем перегибать палку, решил охотник.
— Да, добрые люди, — громко произнес Бремек. — Они наших уводят в рабство, на смерть, да еще и торговле вредят. Куда ни кинь, все плохо. Но вернемся к нашему волку-оборотню. Мои слова вы запомните, обсудите между собой, спокойно, обстоятельно. Если согласны — начинайте действовать. А сегодня меня более всего заботит зверь.
Купцы постепенно успокаивались…
— Итак, зверь. Проницательный брат Астус верно установил — тварь прячется в городе. Где-то здесь имеет жилье, тратит деньги, сбывает добычу. И это не приезжий, он всегда здесь — нападения волка никогда не прекращаются надолго. Думайте, почтенные купцы, мне важно всякое ваше слово, любая, даже самая простенькая догадка. Говорите все, что приходит в голову, а уж там разберемся, что верно…
Купцы снова притихли и стали искоса поглядывать друг на дружку. Как всегда — требовалось, чтобы кто-то сказал первым.
— Ладно, я вам помогу начать, — решил Бремек. — Это человек, скорее всего, одинокий, у него собственный дом. Наверняка большие подвалы. Склад вне дома — это вряд ли, туда могут влезть воры, и случайно обнаружится что-то из добычи зверя. Выходит — подвал. Соседей рядом нет, потому что ночью, со сна, тварь может выдать себя невзначай. Завоет, в окне покажется… в общем, живет на отшибе. Сам местный, но дела имеет с пришлыми купцами, потому вы и не видите волчьей добычи. Она уходит из города с чужими купцами. Но тех я не могу расспросить, потому что доверие — только вам. Ну?
Бремек говорил и говорил, купцы задумались над его словами, но ловчий уже не глядел, как затуманиваются их глаза и сплетаются пальцы, он вспомнил еще одну особенность зверя, говорить о которой не хотел. Очень уж страшно станет купцам, рассудок отшибет, если узнают. Поэтому охотник не сказал, что всякой иной еде волк предпочитает человечину. Единожды отведав этого мяса, хищник всегда предпочтет его другому… вместе с тем, в Раамперле люди не пропадают… как будто. Вслух же охотник сказал:
— Еще обратите внимание: волк ест мясо. Даже в человеческом облике он предпочитает плоть растениям. И, скорей всего, не пьет хмельного.
Разговором с купцами Бремек остался доволен. Пусть местные не поведали ничего, что могло помочь поимке зверя, но зато встреча немало способствовала исполнению воли доброго Архольда! Купцам запали в голову рассуждения о выгоде, какую сулит война с Лордами Тьмы. Вот пусть почтенные и озаботятся составлением жалоб и прошений на имя великого магистра Ордена. А с волком Бремек управится и без помощников…
Если бы он рассчитывал на помощь, никогда не преуспел бы в своем ремесле. Бремек стал великим охотником, потому что привык полагаться на собственное чутье, сообразительность и ловкость. Охотясь на зверя, он научился примерять на себя шкуру добычи, глядеть глазами зверя, мыслить, как зверь. Бремек заставлял себя доверять инстинктам, а не доводам рассудка, приучил собственную натуру отыскивать в потаенных глубинах древнюю логику хищника, лишенную всего человеческого, наносного. Он умел мысленно сбросить покров, которым цивилизация окутала животное естество. Сейчас ему следовало поставить себя на место оборотня, волка-одиночки среди людей. Что бы он сам предпринял, вырвавшись из логова Феттаха Повелителя Зверей?
О тайном обиталище Лорда Тьмы было известно немного. Феттах поселился в лесу, среди любезных ему зверей. Неизвестно, служат ли ему люди… то есть в чащобах юго-запада есть людские поселения, тамошние жители — вассалы Феттаха — несут Лорду Тьмы дань, поставляют то, чего не могут изготовить животные. Но лесным тварям Лорд доверяет больше, чем людям. Доподлинно известно, Феттах неустанно стремится привести в исполнение сокровенную мечту — вывести новую породу зверолюдей, тогда он сможет и вовсе отказаться от общения с соплеменниками. Все, чего Повелителю Зверей удалось добиться, — воссоздать по старинным книгам оборотней… От такого соседства не было бы вреда обитателям Круга, но волкам-оборотням изредка удается сбежать от хозяина.
Бремеку приходилось иметь дело с этой проклятой породой, на его счету четыре пойманных твари, но зверь, что обосновался в Раамперле, превосходит всех прежних умом, свирепостью и силой. Ловчий прихватил на хуторе сломанный засов. Толстенная дубовая доска… такого будет непросто одолеть, тем более что загнанный в угол оборотень защищается отчаянно. Хорошо бы обложить его так, чтобы он не почуял, что окружен.
После ужина с раамперльскими торговцами ловчий засел в комнате, куда поселил добрый Астус, и не показывался наружу, даже обед велел приносить к себе. Он ни с кем не встречался, никого не хотел видеть — Бремек старательно воображал себя волком, который прячется в Раамперле. Из жилья охотник выбирался только по ночам, бродил по заснувшим улицам, иногда останавливался и, задрав лицо к холодным звездам, принюхивался. Проводники из местных служителей Ордена следовали с факелами в отдалении и дивились странным охотничьим приемам знаменитого мастера. Бремек искал место, где он — одинокий волк — может чувствовать себя в безопасности. Окраины отпадали, там люди живут слишком кучно, и потому невозможно скрыть от соседей, что у тебя, мягко говоря, странные наклонности. Немного лучше предместья, но там фермеры держат домашний скот и птицу — твари непременно волновались бы, обоснуйся поблизости хищник. Тоже не годится. Постепенно круг поисков сузился — оставались богатые купеческие кварталы, базарные ряды да склады у речного порта. Большие просторные здания с обширными подвалами. Что касается богачей, то с ними непросто — у каждого слуги, семья. Они не живут в одиночку, особенно те, у кого большой дом. Чем обширней жилище, тем больше домашней работы.
Бремек велел помощникам и орденским солдатам проверить вдовцов, бобылей и старых холостяков — может, кто-то поселился в центре Раамперля недавно? Сам ловчий сосредоточился на рынке и складах. Сперва — берег. Ночные прогулки на замершую пристань ничего не дали. Мог бы найтись корабль, который долго стоит на приколе… оборотень не слишком любит глубокую воду, но мог бы устроить логово в трюме. Искали тщательно, но подходящего судна не нашлось. Теперь ловчий был почти уверен. Почти.
Сказать откровенно, догадка у Бремека появилась сразу… но он решил, что сперва тщательно проверит. Слишком уж просто — но с другой стороны, подобно зверю, который, не рассуждая, доверяет инстинктам, Бремек привык прислушиваться к собственным озарениям. В них-то и проявляется гений охотника. Слух, зрение, телесная ловкость, быстрота, знание повадок добычи — необходимые качества, но что отличает истинного художника от опытного ремесленника? Вот то-то и оно… Бремек считал себя гениальным, да, пожалуй, это было истиной. Чем дольше длились поиски, тем больше крепла уверенность: он уже видел оборотня, видел в тот самый день, когда приехал в Раамперль с добрым Хагнеем.
Работорговец, который продавал девушек слугам Алхоя Прекрасного Принца, — точно, он! Статью и ухватками вполне подходит, именно так мог бы выглядеть матерый оборотень в человеческой ипостаси. Бремек начал выяснять подробности — осторожно, чтобы не догадались даже те, кто доставлял ловчему сведения. Купец живет на рынке, там у него собственные склады, переоборудованные под тюрьму — учитывая специфику товара. Никуда не ездит, скупает оптом невольников у торговцев с севера, потом перепродает с небольшой выгодой в розницу. Если он в счет уплаты и отдает поставщикам что-то из добычи, то, вероятно, ставит условие — сбывать подальше от Раамперля. Те помалкивают, считая, что им достался ворованный товар. Потому и не всплывают вещички на местном рынке.
И еще одно: прежде Бремека удивляла выдержка оборотня. Зверь, приученный к человечине, обычно не может сдерживаться, нет-нет да и сорвется, нападет неподалеку от логова, хотя отлично понимает, как рискует. Зов крови сильней рассудка, и самому матерому оборотню никогда не одолеть инстинкт. Между тем в городской черте не случалось ни единого нападения твари. Но если волк — работорговец, исчезновения одного-двух невольников не заметит никто. Даже товарищи по несчастью могут не знать, что случилось глухой ночью в соседнем бараке…
Все сходилось на сутулом мужчине, который продал девушку по имени Элина человеку в красном кафтане. Звали работорговца Грод.

* * *

Окончательно уверившись в волчьей природе Грода, ловчий решил еще раз наведаться на невольничий рынок. Теперь он посмотрит на работорговца иначе, не как на обычного обывателя, теперь Бремек будет видеть добычу. Трудную, опасную добычу. С собой охотник взял одного из подручных и парня из местного представительства по имени Кервин — того самого, что заподозрил в кривом охотнике собирателя. Парнишка был расторопный, сообразительный, и ему частенько поручали закупать на рынке всякую всячину для нужд братьев. Поэтому на рынке Кервин хорошо ориентировался.
Одного ловчего не отпустили бы, это Бремек понимал — Астус желал знать обо всем, что делает охотник, из первых рук. Так что против присутствия Кервина Бремек не возражал, считал — от молодого соглядатая несложно скрыть важное.
Вышли они поутру, Кервин сказал, что в этот час людей немного, торговцы только раскладывают товар. Сперва ловчий пожелал пройтись по овощным рядам, там было шумно и суетились фермеры — эти только подъезжали из пригородов и сейчас выпрягали лошадей. Они торгуют с возов, объяснил Кервин, поэтому в овощных рядах нет прилавков и лабазов.
На фермеров долго смотреть было незачем, орденские свернули в мясницкий ряд. Бремек и здесь не задерживался надолго. Вопреки распространенному мнению, оборотень в мясном ряду не появится. Вид и запах кровавого мяса может разбудить зверя, дремлющего под человеческой оболочкой. Так что эту часть рынка волк обойдет дальней дорогой. Кондитеры тоже не заинтересовали ловчего, и Бремек попросил проводить его к лавкам ремесленных цехов.
Кервин легкомысленно болтал, парнишка любил поговорить. Он указывал, где продают ткани, где оружие и доспехи. Бремек рассеянно кивал, делал вид, что слушает, на самом деле он тянул время.
В оружейном ряду орденские задержались. Здесь Кервин чувствовал себя особенно уверенно, взахлеб рассказывал, какими изделиями славится местный цех, а какие — привозные. Разумеется, лучшее оружие доставили из северо-западной четверти Круга. Соседство с владениями Ройнгарда Железной Руки способствует развитию единственной отрасли — оружейной. Мало-помалу Бремек стал слушать и даже заинтересовался кое-какими железяками. Особенно долго он рассматривал местное изобретение — арбалет с воротом. Простое оружие с крючьями, конечно, надежней, но эта конструкция показалась ловчему не лишенной достоинств.
Завидев интерес покупателей, купец стал подробно объяснять, какими преимуществами обладает его товар. Особенно упирал на то, что новым арбалетом может пользоваться всадник. Ловчий решил приобрести такой арбалет, потом услышал цену и снова призадумался… торговец подметил настроение гостя и пустился в пространные объяснения, какая отличная штука эти новые арбалеты, упирал на то, что экономить на оружии в наше неспокойное время — неразумно. Потом предложил пострелять на пробу. Позади прилавка между складов вел узкий проход — к стрельбищу.
Бремек покрутил ворот, посетовал, что заряжать долго, отыскал еще какие-то незначительные изъяны… ему хотелось уговорить купца сбавить цену. Оружие-то в самом деле приглянулось. Потом ловчий сделал несколько выстрелов. Бил почти не целясь, навскидку, с разворота — его болты раз за разом ударяли в массивный квадрат из толстых брусьев, служивший мишенью, и неизменно попадали близко к центру. Продавец только крякал, глядя, как незнакомец управляется с его товаром. Мастерство стрелка подействовало на оружейника лучше придирок. Он заявил:
— Я вам, мой господин, уступлю полтора рейкера, но вы взамен сделайте милость. Как станете стрелять из арбалета, да все будут ваше мастерство нахваливать, вы говорите, где и у кого такой отличный арбалет куплен. Вещичка новая, многим непривычная, так вы уж пособите ей добрую славу создать.
Бремек, разумеется, согласился — скидка существенная! Потом долго глядели кольчуги и шлемы, там ловчий ничего не выбрал. У охотника другой подход к снаряжению, боевые доспехи не интересуют. Зато помощник приобрел пару наручей с кольцами для крепления метательных ножей. Пока бродили и торговались, солнце поднялось, близился полдень, народу на рынке прибавилось.
Кервин повел в скобяные ряды. Здесь толпа была куда гуще, чем у лавок оружейников. Раамперль — мирный город, местные больше интересуются товарами, потребными в хозяйстве. Для дела именно здесь следовало бы глядеть внимательней, потому что в добыче оборотня частенько проскакивала всевозможная мелочевка, какой торгуют в этом ряду, но Бремек не надеялся, что удастся отыскать улики. У него был собственный план.
Когда толпа сделалась особенно густой и покупатели стали орать во все горло, чтобы перекричать друг дружку, ловчий подергал Кервина за рукав — иначе не привлечь внимания проводника в таком гвалте — и попросил:
— Не могу больше в этой суете! Давай зайдем туда, где тише!
— Да где же, куда?.. — Кервин растерялся. — Самая торговля в этот час…
— Вон там не так людно, идем! Передохну хоть немного.
Когда они оказались вдали от суеты в невольничьем ряду, Бремек пожаловался:
— Я к лесу привык, к тишине, чтоб людей вокруг не видно… Давай-ка здесь пройдем, я дух переведу. Мы ничего глядеть не станем, не по душе мне это местечко, да хоть ушам отдых дадим.
Кервин понимающе закивал, и они медленно двинулись вдоль клеток.

* * *

Как и в прошлый раз, клетки большей частью пустовали. Теперь Бремек разглядел как следует эти сооружения. Вместилища товара представляли собой прочные конструкции из толстенных вертикальных брусьев, схваченных поперек более тонкими, но тоже прочными досками. Сверху клетки были крыты дощатым настилом. Просветы между досками были таковы, что узникам и думать нечего было о побеге, зато их несложно было пересчитать и даже кое-как оглядеть. Если купцу приглянется какой из невольников — товар можно заставить выйти наружу, и там уж его осмотрят тщательней. Под тряпьем и соломой, устилавшей дно, просматривались такие же мощные доски, как те, что образовывали стены. Проход между рядами клеток был достаточно широк, почтенные покупатели могли прохаживаться, не опасаясь, что грязный раб цапнет за одежду, вытянув руку между досок. Выставить наружу больше, чем руку, не позволяла ширина просветов.
Немногочисленные покупатели бродили в дальнем конце торгового ряда, там в клетках можно было разглядеть темные фигуры рабов. Бремек пошел не спеша, делая вид, что погружен в раздумья. Помощник, пользуясь тем, что здесь посвободней, принялся прилаживать на руку обновку. Охотник притворился, что его заинтересовала возня с наручами, а Кервину вдруг пришла охота поболтать.
— Скажите, брат Бремек, а разве главная задача Ордена — не борьба с Лордами Тьмы? Говорят, вы толковали об этом с нашими старшими?
Ловчий сдержал улыбку, но слова юнца обрадовали — отлично, проповедь дает всходы!
— Видишь ли, ты задаешь вопрос… и простой, и сложный одновременно. Главная задача — борьба с Тьмой, так будет верней. Со злом, со всем скверным. Для этого и был создан Орден.
— Но ведь ныне худшие слуги Тьмы… ну и всего плохого, в общем — это же Лорды? Шестеро? Ныне, когда Повелитель похоронен под Серым Камнем?
Беседуя, они приближались к хозяйству Грода, и ловчий, отвечая юноше, исподтишка начал приглядываться.
— Повелитель похоронен, но его можно освободить, — медленно проговорил Бремек, — так что собиратель опасней Лордов. Но пока собирателя не видно, Лорды, разумеется, наши главные враги.
Это все общие слова, подобные рассуждения орденская братия ведет постоянно, и ответ не стал для Кервина откровением. Бремеку не хотелось распинаться перед болтливым сопляком, чтобы не показаться чересчур озабоченным проповедями о войне со Спасителями Мира. Но и уклоняться не следовало — раз уж сам заводил эти беседы. Кервин не отставал:
— Так ведь если Лордов свалить, тогда и собиратель не сумеет исполнить свое дело?
— Само собой, — буркнул Бремек. Потом решился: — Конечно, было славным деянием сразиться с очередным Лордом. Двенадцать лет прошло после победы над Кордейлом, а что сделано? Да ничего, о чем можно сложить песню. Ох, не трави мне душу, парень… Ну ничего, вот вернется добрый Хагней, возьмем оборотня, хоть какая победа над Тьмой…
— А возьмем? — не отставал паренек.
— Конечно, — охотник постарался, чтобы его ответ прозвучал уверенно. — Добрый Хагней — он знаешь, какой? Он могучий человек! Великий воитель! С таким бы и на Лордов можно ударить. Но пока нам добрейший Могвид не велит — молчок!
Потом Бремек обернулся к помощнику, который возился с застежкой:
— Давай помогу, что ли.
Группа уже приблизилась к клеткам с рабами Грода, ловчий рассмотрел и торговца. Тот как раз показывал товар, и на прохожих не оглядывался. Покупатель, хотя и выглядел не слишком роскошно, держался гордо и разговаривал подчеркнуто громко. Должно быть, небогатый помещик, в потертой куртке, зато при мече. Торговца Бремек никак не мог рассмотреть, загораживала кряжистая фигура покупателя.
— Ну как же так, — огорчался помещик, — только один? Мне бы пару нужно!
— Да вон у меня трое, — тыкал пальцем в клетку торговец, — выбирай пару.
Бремек мельком, насколько позволяла клетка, оценил товар — один крепкий мужчина и двое старцев. Кажется, пожилые невольники совсем плохи.
— Как же, пару! Вон тот, чернявый, мне подходит, а стариков не возьму! У меня работать придется, лес валить, пни корчевать. Я новое поле огораживаю!
— Как скажете, мой господин. Мои поставщики прибудут на барках по Боделю дней через пять или шесть. Хотите, берите одного, а пару у кого-то еще подберете.
— Я привык у тебя брать… Ты не такой прижимистый, как остальные в этом городишке.
— Это верно… я к постоянному клиенту всегда с почтением. Лучше шульд-другой потеряю, да клиенту угодить сумею.
Тут орденские поравнялись с торгующейся парой. Бремек закончил возиться с наручем спутника и только теперь разглядел Грода как следует.
Тот ощерил крупные, хотя и вполне человеческие зубы и кивнул покупателю:
— Берите что есть, а потом сызнова наведайтесь. Я для вас парня покрепче придержу.
Больше ловчий на работорговца не косился, он уже видел все, что требовалось. Опытному глазу охотника было открыто то, чего не мог приметить случайный человек. Бремек увидел волка. Движения рук, когда Грод поворачивался, манера склонять голову, оскал — все это принадлежало зверю. Матерый хищник научился ловко подражать человеку, но человеком не был. Бремека он не проведет!
Они уже прошли мимо, помощник ловчего бубнил, что нужно было и ножей купить в запас… Кервин попросил показать ему, как бросают оружие… а Бремек прислушивался к рычанию зверя за спиной.
— Говорю же, господин, дней через пять они по реке поднимутся, я тогда оптом закуплю большую партию. Приезжайте, право слово, вам в Раамперле и ночевать не придется, сразу выберете товар, какой нужен. А сейчас берите этого чернявого. Я тогда стариков быстро сбуду с рук, да и сам отлучусь ненадолго. Дела у меня тут намечаются…
— Чего? Сбудешь? Вот этих доходяг? И кто же на такое добро польстится?
— А у меня покупатель заранее сговорен, — ухмылялся Грод. — Неподалеку здесь, в мясном ряду. Хозяин живодерни! Га-га!
Дворянин тоже захихикал, но Бремек слышал только самодовольное рычание зверя. Охотнику хотелось обернуться, выхватить оружие, изготовиться к схватке, он чувствовал себя скверно, оставаясь спиной к опасному хищнику, но ловчий заставил себя идти ровно, не выдать волнения. Удалившись от принадлежащих Гроду клеток, он перевел дух и стал высчитывать. Сегодня Грод продаст последнего стоящего невольника, потом прикончит стариков и сожрет их. Это еще два дня… может, три. Через пять суток он снова будет в Раамперле, чтобы встретить оптового поставщика. Значит через три-четыре дня оборотень нападет снова. Это и будет последняя проверка… Хотя Бремек не нуждался в подтверждении — он уже видел зверя и слышал его рычание.
Когда вернется добрый Хагней, город будет взбудоражен новым убийством, так что расправа над оборотнем, которую свершит магистр, окажет лучшее воздействие на настроение в городе. Все складывалось как нельзя более удачно! Добрые граждане Раамперля непременно потребуют, чтобы Орден скорей схватился с Лордами Тьмы! Все складывается просто замечательно! Бремек с трудом сдержался, чтоб не выдать радость. Отлично! Просто отлично! Теперь — только дождаться магистра.

3

Первый день путь Хагнея проходил по благоустроенным землям, справа и слева от тракта тянулись аккуратно огороженные поля, по склонам пологих холмов стройными цепочками двигались косари, распевая протяжные песни. Звуки пения доносились к дороге, настраивали на мирный спокойный лад. Дороги неподалеку от Раамперля были оживленными, в обе стороны двигались всадники, повозки, пешеходы… Встречались деревни: стены домов выкрашены в светлые тона, дома побогаче даже крыты черепицей. Этот край процветает! Алхой Прекрасный Принц, чьи владения лежали к югу, был вполне сносным соседом, и здешняя округа пользовалась всеми благами продолжительного мира.
На второй день пути Хагней стал замечать: жилье встречается реже, между колосящихся полей чаще попадаются полоски леса. Мало-помалу характер окружающей местности стал меняться быстрей — и вот уже участки земли, отвоеванные человеком у дикой природы, превратились в острова посреди лесных чащоб. Здесь мирные землепашцы нуждались в защите, и поселения группировались вокруг помещичьих усадеб. Господа обитали в башнях, окруженных искусственными насыпями. Старинный способ возводить укрепления, заимствованный у северян, — деревянную или каменную башню до половины засыпали землей, так чтобы стало невозможно подвести к стене таран, а значительная часть здания превращалась в подвал. Около каждой усадьбы находился кольцеобразный вал, окружающий немалую территорию, — в случае набега окрестные селяне сходились с имуществом и скотом в эти укрепленные места, чтобы переждать опасность или обороняться за насыпью.
Хагней видел приметы мирного времени — валы осыпались, а плетни и частоколы, идущие по гребню, пришли в негодность, покосились.
За стенами не следят, потому что нет нужды. Алхой не зарится на земли внутренней области Круга, вполне довольствуется своим пограничьем. Граф Кордейл был не таков — покойному на месте не сиделось, то и дело устраивал набеги… Вот уже двенадцать лет, как пал воинственный Лорд Тьмы, с тех пор край не видел чужих солдат.
Ночевать магистр предпочитал в стороне от жилья — благо в этих землях хватало места вдали от поселков и усадеб. Лесные полянки, пустоши у обочины… На севере к орденским братьям относятся с почтением, видят в них защитников от разбойничьих нападений Ройнгарда Железной Руки, а здесь воинов в белом не жалуют, почитают нахлебниками, дармоедами. Людишки недальновидны, их не пугает вероятный приход собирателя, они и думать не думают о возрождении Повелителя Тьмы. Магистр понимал местных. Не одобрял, но понимал. Да что говорить — Хагнею хотелось, чтобы Дом Света проводил более активную политику. Если не здесь, то на севере Лорды Тьмы стали явным врагом, опасностью. Народ бежит от такого соседства… Хорошо, если бы удалось осуществить план доброго Архольда, рассуждал Хагней, и удалось бы склонить Могвида к войне с северными Лордами.
Хагней был тугодум, но не дурак, он не хуже других понимал, что с падением Спасителей Мира исчезнет надобность в Ордене. Но братья не останутся без дела! Вот ведь отличный пример — пограничье Кордейла. Орден уничтожил Графа и теперь владеет его землями вокруг Черной Горы. Обширные, хотя и неустроенные территории. А если разделаться с остальными Лордами и завладеть их имениями — Орден превратится в крупнейшего землевладельца Круга, а там — забот непочатый край! Привести в порядок земли, разоренные Спасителями Мира, дать прежним приспешникам Тьмы новые законы, научить жить в мире… Магистры Ордена превратятся в наместников — Хагней уже видел себя правителем обширной области. Это будет хорошая жизнь. Мирные труды, приятные заботы. Налоги с простолюдинов, доходы от торговли, раздача земель в ленное владение тем, кто сумеет приглянуться доброму Хагнею… А там, глядишь, и высокое сидение в Доме Света, нужно только правильно повести дела. Архольд готов предоставить могучему Хагнею командование в походах, это значит: кто бы ни составлял планы, кто бы ни был истинным руководителем и вдохновителем побед — а вся слава достанется Хагнею. В глазах Круга героем будет он. Толстяк не обольщался на собственный счет, он не ловкач, не стратег и не интриган. Но если дать более ловким братьям сойтись в драке за власть — они перегрызутся, ослабеют… младшие соратники станут проклинать их вероломство и властолюбие — а тут простодушный Хагней, герой походов. Никому не сделавший дурного, но неизменно верный и надежный. Да, планы Хагнея простирались далеко… но сейчас об этом — молчок. Сейчас толстяк беспрекословно берется за любое дело и успешно доводит его до конца. Сперва собиратель, после — оборотень. Даже если окажется, что братья ошиблись и хромой охотник — попросту выживший из ума старикашка, даже и тогда в Доме Света будет доложено: уничтожен собиратель. Так будет лучше для всех.

* * *

На четвертый день пути на горизонте показался силуэт Черной Горы и местность стала совсем дикой. Собственно земли Круга закончились, отряд вступил в пограничье, бывшие владения Кордейла. Здешний край никогда не именовался графством, хотя Кордейл в самом деле носил этот титул до того, как был возведен Повелителем в Лорды Тьмы. Тогда старый змей, считая, что не в силах уследить за всеми землями внутри Завесы, наделил частью собственной силы Семерых и распределил между ними кольцо пограничья. Кордейлу, который некогда был графом в одном из старых королевств, а теперь сделался одним из Семерых, достался восточный сектор. Посреди новых владений Лорда Тьмы торчала Черная Гора, там и устроил себе логово Граф. Старый титул превратился в часть полного имени.
В том, какими именами стали называться подручные Повелителя, не было никакой закономерности, взять, к примеру, Алхоя Прекрасного Принца — он происходил вовсе не из высшей знати, был сыном какого-то мелкопоместного дворянчика из захолустья, а прозвище получил вместе с властью Лорда Тьмы. К старой аристократии принадлежали лишь Кордейл и Лажваш. Возможно, также и Уйгор Темный, но это лишь предположения, потому что об Уйгоре никто не мог сказать наверняка, кто он и что из себя представляет. Даже характер его силы является секретом, оружие Уйгора — неизвестность и непредсказуемость. Но Кордейл с Лажвашем были аристократами до Повелителя. Здесь, у Черной Горы, один погубил другого…
Существует ли связь между событиями двенадцатилетней давности и тем, что собиратель объявился именно в этом краю? Черная Гора издавна пользовалась зловещей славой… Когда остроконечный силуэт показался на горизонте, Хагней оставил мечты и задумался о текущих событиях. Толстяк подозвал одного из проводников… Хагней вечно их путал, этого, кажется, зовут Гнезд.
— Далеко еще? — буркнул толстяк. — И куда ты вообще нас ведешь?
— Мы, добрый Хагней, только что вступили на землю, принадлежащую Ордену, — многозначительным тоном объявил проводник. Голос Гнезда звучал торжественно.
Теперь магистр заметил — проводники, прежде державшиеся скромно и занимавшие место в колонне между наряженными в белое орденскими всадниками, теперь шагают в голове колонны. Здесь они — большие люди!
— И что с того?
— Здесь, добрый Хагней, мы можем требовать у местных чего угодно.
Да, теперь магистр сообразил — прежде они должны были просить, а здесь имеют право распоряжаться. Как правило, служителям Ордена нигде не отказывают… впрочем, братья неизменно скромны в желаниях. Возможно, здесь, в пограничье, иные правила? Может, проводники злоупотребляют доверием Астуса? Хагней подумал и решил, что это не его дело. Гнезд расценил молчание тугодума магистра как приглашение к разговору.
— Мы, добрый Хагней, маленько в обход вас поведем, заедем к поселенцам. — Гнезд покосился на хмурого толстяка и торопливо добавил: — Это немного времени займет, зато узнаем новости. Может, что важное нам здешние расскажут. Места безлюдные, глухие, каждое событие запоминается, всякий человек становится заметней. И насчет хромого старика нам здесь расспросить — не лишним окажется. Завтра к жилью доберемся.
Хагней по привычке неторопливо обдумал слова проводника и решил, что тот прав. Даже если Гнезд с приятелем имеют какой-то свой интерес, пусть так. Переговорить с местными — верная мысль.
Магистр огляделся — какова она, земля Ордена? Вокруг, насколько можно было разглядеть с невысокого холма, простирались леса. Пограничье, дикий край. Хагней решил, что доложит в Доме Света об усердном служении Астуса, это хорошая мысль — направлять сюда беженцев. Поселившись на землях Ордена, эти люди становятся слугами братства. Но вообще следует задуматься о наместнике для бывших владений Кордейла. Не дело, что обширная территория управляется из далекого Раамперля. Промелькнула мыслишка: а не выпросить ли эти владения себе? Не в собственность, а в наместничество, конечно. Ну, потом, после победы над каким-нибудь Лордом. Обширные земли, богатые, нетронутые.
Однако чем дальше на восток, тем менее привлекательной казалась Хагнею мысль поселиться в пограничье. Уж больно необжитый край. Дорога превратилась в едва заметные колеи, поросшие травой, здесь редко ездят. За полдня пути орденским служителям не попалось жилья, а прохожих встретили всего лишь дважды. Оба раза это были хмурые мужичины с охотничьими луками и длинными ножами. С поясов свисали тушки зайцев и куропаток.
Проводники обменялись с местными охотниками настороженными приветствиями… впрочем, Хагнею встречные кланялись, хотя и без большого почтения. Проводники объяснили, что эти — из коренных жителей, прежних вассалов Крыла Ночи. Не привыкли жить по-человечески, с пришлыми частенько ссорятся… но что хозяин здесь Орден — это они признают, конечно.
На земле, принадлежащей Ордену, ночевать пришлось вдали от жилья, на узкой прогалине, примыкающей к дороге. Пространство, отвоеванное у ночи жидким светом костерков, показалось пугающе небольшим. Со всех сторон подступал лес — черный, сырой, дышащий хрустом и птичьими криками. Казалось, из чащи в любой миг может выйти чудище… Однако ночь прошла спокойно. После того, как орденские расположились на ночевку, Олвис с Гнездом отлучились ненадолго, возвратились с добычей — подстрелили трех небольших птичек и здоровенного глухаря. Хагней подумал, что, по крайней мере, охота здесь хороша…
Первое, что увидел Хагней, проснувшись поутру, — верхушка Черной Горы, торчащая над лесом. Совсем близко… Здесь, откуда ни гляди, эту скалу видно. По крайней мере, ориентироваться помогает, потому что больше здесь и нет ничего приметного. Повсюду лес. Но проводники сулили, что к обеду доберутся в большой поселок. Хагней выслушал и велел выступать.

* * *

Поутру лес был тих, но чем выше вставало солнце, тем громче верещали птицы. Несколько раз дорогу отряду перебегали молодые олени. Звери уже научились бояться человека, но не настолько, чтоб вовсе не показываться на открытом месте. Дальше к востоку и лес стал светлей, исчезла угрюмая дикость. То тут, то там у обочины были видны пни и ворохи обрубленных веток с потемневшей увядшей листвой. Местные рубят деревья у самой дороги и увозят в деревню. Пока что дровосекам нет нужды углубляться в чащу, подходящих деревьев хватает у самого тракта.
Колеи стали глубже и шире, трава на дороге была вытоптана, хотя все еще упрямо пыталась подняться. Хагней видел тропки, ведущие от тракта в заросли. Олвис с Гнездом оторвались от колонны и шагали в нескольких десятках шагов перед всадниками. Здесь они чувствовали себя уверенней. А добрым братьям, наоборот, стало немного не по себе — Черная Гора выросла впереди и пронзала небо мрачным темным зубом. Вроде гора как гора, но что-то зловещее было в ее очертаниях. Это зрелище навевало мрачные мысли и вгоняло в тоску.
Один из проводников — магистр, задумавшись, припомнил, что вчера он говорил с другим, а этот, стало быть, Олвис — остановился, подождал кавалеристов и пояснил — скоро поселок колонистов. Народ верный, Ордену преданный. И верно, жилье уже недалеко, отметил толстяк: теперь к кучам обрубленных веток вокруг пней со свежими желтыми срезами добавились кучи опилок. Здесь местные не только валили лес, но и сразу распиливали бревна.
А потом лес расступился, показались поля. Колонисты уже успели обустроиться, расчистить пашню, и, пожалуй, этот урожай — не первый. Хагней засопел, предвкушая скорый обед. Магистр, хотя и не считал себя гурманом, поесть любил, а последние дни приходилось питаться по-походному. Наконец достигли околицы. Зрелище не радовало глаз — видно, что строились наспех. Домишки неказистые, и ограды вокруг не поставили. Неужто лесное зверье зимой не тревожит?.. Одиноко залаял пес, подхватил другой, потом присоединился и третий — совсем визгливая шавка. Ясное дело, с собой северяне собак не привезли. Если верно, что с голоду продавали в рабство собственных детей, так собак уж точно съесть успели.
— Мало собак, — бросил Хагней.
Олвис, шагавший рядом, согласно кивнул.
— Это верно, господин, — этот, в отличие от приятеля, не звал магистра «добрым Хагнеем», как принято в Ордене, — мы им толковали: в лесу без сторожевого пса не можно! Да разве они слушают? Северяне, из внутренних областей. Я слыхал, в середине Круга и лесов не осталось?
— Есть леса, — буркнул Хагней, — но здесь совсем другое, здесь глушь. Как же они перезимовали-то?
— Местные помогли, — пояснил проводник, — здесь поблизости село графских вассалов. Те богаче живут, но к ним лучше не ходить. Злые люди, воистину слуги Лорда Тьмы, за двенадцать лет совсем не изменились! Ничего нам не скажут, да еще лесного старикашку известят. Так они пришлым помогают нехотя, потому что мы заставляем, говорим: Орден велит! Орден — хозяин, его слову они покорны. Однако пока не прикажешь, ничего делать не хотят, не истово служат, нет.
— Собак надо завести в каждый двор, — бросил Хагней, на миг ощутив себя начальством над здешними орденскими владениями, — вокруг села — изгородь. Не лениться, поднять вал, чтобы ограда — два человеческих роста, не меньше.
— Все передам, все, что прикажете, заставлю исполнить, мой господин, — торопливо закивал Олвис.
Хагней только махнул рукой. Ему было безразлично.
— Мы, прошу прощения, здесь власти не имеем, — продолжал оправдываться проводник, — я же и на службе не состою в белом Ордене. Мое дело — привести, увести, дорогу указать… ну, если что для дела, я говорю поселенцам: сделать так-то и этак. А они могут и не исполнять, я ж не начальник над ними! А ваши, господин, приказы передам в точности! О, вон и староста здешний!
Когда кавалькада вступила на улицы — если так можно назвать грязь между домами, — местные, конечно, высыпали из домов и припали к окнам. Приезд важного орденского рыцаря — огромное событие в жизни деревни. Тот, кого проводник назвал старостой — крупный бородатый мужчина — торопливо шел навстречу всадникам, приглаживая редкие волосы на макушке. Должно быть, жалел, что без шапки — нечего снять перед большим господином… вот он поравнялся с Гнездом. Охотник объявил:
— Гляди, мужлан, это магистр, добрый Хагней, он в белом Ордене самый главный после добрейшего. Понял? Кланяйся, приглашай обедать. Это господин всем вам, олухи, главный господин! Ты, может, в жизни большего человека не встретишь.
— Господин… — бородач рухнул на колени в грязь перед копытами Хагнеева жеребца. — Все, что прикажете, что угодно…
— Обед вели подать, — бросил магистр. — Остальное — после. Да встань с дороги, нечего одежду пачкать. Мне грязные слуги не по душе.
Глядя на коленопреклоненного бородача, Хагней подумал, что мысль насчет наместничества все-таки хорошая. Глядя, как староста медленно поднимается с колен, магистр уже почувствовал себя хозяином. Нужно только привести эту землю в порядок… или нет, нужно подыскать владение получше. Когда планы Архольда исполнятся, Орден станет властвовать над землями Лордов… Да что окраины — весь Круг подчинится Ордену! Орден станет господином, а внутри Ордена — кто? Архольд? Хм… ну, возможно. Мысли толстяка Хагнея неожиданно сложились окончательно, теперь он точно понимал, что вовсе не обязательно становиться вторым в Доме Света. Магистр всегда был тугодумом, но если как следует поразмыслить… только нужно все как следует обдумать.
Староста, отряхивая колени, забубнил, что сейчас соберут на стол, вот сейчас, пусть добрый господин не изволит беспокоиться… Хагней рассеянно глядел на бородача, но не слышал ни слова, — у него появились мысли, которых хватит надолго.

* * *

Пока женщины поспешно готовили угощение, воины в белом спешились и разбрелись по селу. Хагней слез с лошади, прошелся по улице, потирая поясницу. Один из провожатых — кажется, Олвис — вертелся поблизости, другой исчез. Местные глядели на огромного воина издали, приближаться не решались. Староста отдал распоряжения и несмело подошел к магистру. В грязь больше не падал, однако, прежде чем оказался рядом, поклонился шесть раз — на всякий случай, должно быть.
— А скажи-ка, — обратился к нему Хагней, — что у вас знают о хромом охотнике? Часто видят его твои люди?
— Иногда в лесу встречаем. В село он не ходит. Может, к старым наведывается? Ну, к соседям нашим, которые прежнему Графу служили.
— Со старыми дружбы нет, — подсказал Олвис, — те, если и знают, ни за что пришлым не расскажут. Может, с вами, мой господин, откровенней станут… да и то вряд ли. Паршивый народ, одно слово — слуги Тьмы.
— Точно, — подхватил осмелевший староста, — вечно нам вредят, пакости подстраивают. Как бы хорошо было, если ваша милость их приструнили бы, а?
— Недосуг мне, — отрезал магистр, — сами разберетесь!
— Прощения просим! — Староста, похоже, снова решил повалиться на колени.
Хагней остановил бородача жестом, потом, смягчившись, добавил:
— Ладно, я скажу брату Астусу, когда в Раамперль вернемся. Скажу, пусть пришлет кого-нибудь из братьев потолковей. Пусть разберут ваши тяжбы. А теперь рассказывай, что с этим хромым?
Бородатый поселенец внимательно вгляделся в лицо магистра, потом покосился на Олвиса. Он хотел угадать, что желает услышать важный господин — похвалы или брань в адрес охотника? Рассудив, что вряд ли убогий отшельник может быть приятен знатному гостю, стал припоминать странности в поведении старика — такие, что можно было истолковать как признак принадлежности Тьме. По выражению лица Хагнея бородач понял: верно выбрал, кривого следует ругать. Тогда уж он пустился в откровенное вранье, вроде того что следы за хромым остаются черные и что как он появится в округе, так непременно совы за ним летят стаями… Магистр остановил:
— Эти глупости оставь при себе. Рассказывай только то, что доподлинно известно. И главное — как нам хромого найти?
Староста приуныл, но врать более не решался, коротко выложил, что знал. Старик живет по ту сторону Черной, в его лесу, понятно, никто не бывал. Нечего честным людям в такую даль шастать, да еще ведь и Завеса в той стороне! К Завесе лучше не приближаться, это всем известно! Так что, как логово кривого старикашки найти, никому не ведомо. Охотник отменный, даром что хром и одноглаз. А в последнее время ему паренек стал помогать. Вырос, стало быть.
Хагней покосился на Олвиса — мол, что за паренек? Проводник развел руками. О младшем чужаке староста знал еще меньше, чем о калеке. Старик воспитывает юнца, но тот появляется редко. Сперва поселенцы сочли парня одним из старых, то есть коренным жителем окраины. Но по всему выходит — он чужой и прежним вассалам Графа Кордейла.
— Расскажи, как старик ходит на развалины, — потребовал Олвис, когда староста выдохся и умолк.
Бородач пожал плечами — на развалины честному человеку тоже соваться незачем, как и в заповедный лес к востоку от Черной. Проклятое же место! Но детвора — она повсюду носится. Верно, видели человека в руинах. Так это не кривой, нет!
— А кто же? — удивился Хагней. Он уже уверил себя, что хромой старик как-то связан с павшим Лордом Тьмы.
— Так молодой это, похоже. Ну, парнишка — тот, что со стариком. От детей толку не добиться, говорят, молодой вроде… да мы как узнали, что наши пацаны к заколдованным руинам шастать повадились, враз им такое запретили.
Тут появился Гнезд — пригласил к столу. Разговор прервался. Хагнея повели обедать. Магистр решил, что для верности следует прикончить обоих лесовиков — и старого, и молодого. Потом в Раамперль за оборотнем, потом… потом начнутся большие дела! Не стоит терять время здесь, в глуши. А поскольку Хагней ничего не решал быстро, додумал он свое рассуждение уже за столом, обгладывая оленью ногу.
— Поедим, и в путь, — бросил с набитым ртом.
— Как же так… — протянул один из проводников. Кажется, Гнезд. Должно быть, ушлый охотник собирался каким-то образом поживиться в деревне поселенцев во время ночевки. Но, поглядев на сосредоточенно жующего магистра, быстро поправился: — То есть как прикажете, добрый Хагней!

* * *

Магистр торопился покончить с делом не только потому, что хотел поскорей вернуться в Раамперль. Единственный день ничего не решал — нет, дело было в другом. Хагней по опыту знал, как быстро могут разноситься новости в этакой глухомани, бедной событиями. Добрую весть здесь можно ждать месяцами, но если собираешься совершить нечто втайне — необходимо поспешно исполнять задуманное. Вот останься ночевать здесь, а хромой старик исчезнет без следа, растворится, сгинет в чащах. Как он проведает, что приезжие расспрашивали о нем, никогда не узнаешь, а ведь так и будет! Поэтому сразу после обеда Хагней повторил приказ: собираться в дорогу, да поживей!
И уехали, оставив деревенских в растерянности. Тем оказалось в диковину, что гость так быстро удалился. Важные господа обычно куда медлительней, особенно когда им нравится угощение, а Хагней, похоже, остался доволен обедом…
Сперва Олвис с Гнездом вели конвой по едва заметным тропкам, и Черная Гора нависала, громоздилась в небесах над ними. Потом проводники свернули к югу, так что Черная неизменно оставалась по левую руку. Орденские воины нет-нет да и косились влево — там будто небо косо нависло, опустилось краем в лес, так что свинцовые тучи сползли под уклон, свалились на землю, обернулись черными камнями.
Чтобы разглядеть остроконечную вершину, пришлось бы задрать голову, и столь явно проявить свой интерес братья не решались, поглядывали на темную массу, ограничившую слева горизонт. Под вечер в лесу быстро стемнело, но Хагней успел заметить: тропы уже совсем исчезли. Охотники ведут отряд по каким-то приметам, какие видны лишь им.
Магистр не боялся заблудиться, Черная по-прежнему оставалась отличным ориентиром… но темная чаща здесь выглядела особенно дикой и неприветливой. Наконец проводники решили остановиться на ночевку. Хагней повторил: он спешит. Поэтому конвой продолжал движение, пока не встретилась подходящая полянка. Лес был совсем мрачный, даже птиц не слышно, только невидимые в темноте мелкие зверушки шуршат сгнившей прошлогодней листвой и хвоей… Когда развели костры, мрак отступил к толстым стволам по краю поляны и затаился там, под широкими подолами елей. Наскоро перекусили припасами, которыми орденских служителей снабдил поселок переселенцев, выставили караулы и легли спать. Хагней велел сменять часовых почаще — чтоб стерегли как следует, не клевали носами, да и чтоб выспаться успели. Проводники сулили, что если хромой обосновался недалеко от подошвы Черной, то завтра они отыщут жилье старика. Тогда всем следует быть бодрыми. Сам Хагней, разумеется, ночью спал.
Поднялись до рассвета и продолжили путь. Когда встало солнце, массивный силуэт Черной уже уплывал за левое плечо, гора осталась позади. Теперь следопыты начали поиски по-настоящему. Прежде они выдерживали направление в обход Черной, а здесь уже стали высматривать следы присутствия хромого. Магистр не собирался вникать в работу Олвиса и Гнезда, пусть стараются как умеют… Охотники вели отряд довольно уверенно, иногда останавливались и тихонько совещались, тыча пальцами во что-то, не заметное менее опытному наблюдателю. Время от времени то один, то другой следопыт, присев, разгребал прелую листву, ковырял, разминал между пальцев — в общем, Олвис и Гнезд проделывали всякие вещи, какими не станет заниматься честный воин. Орденские ждали. Посовещавшись, охотники указывали — туда! Отряд снова двигался по мрачной чаще. Чем дальше от Черной, тем суровей делался лес, полян почти не встречалось. И зверья стало меньше. Недоброе место…
Солнце перевалило зенит, и один из следопытов — кажется, это был Гнезд — радостно объявил, что, дескать, уже скоро.
— С чего это видно? — осведомился один из воинов в белом.
— А зверя не видать! Здесь рядом охотник живет, лестные твари уже приучены человека бояться! В чаще живности полно, а с нашего пути убираются!
Хагней никогда не любил охоту, и звериных повадок не ведал. С чего следопыты взяли, что здесь полно живности? Толстяк не видел движения в темноте между деревьев. Между тем, вопреки посулам проводников, отряд все шел и шел, а вокруг не наблюдалось и следа жилья. Теперь орденские воины стали озираться — как там Черная, маячит ли за спиной? Гора, которая вблизи казалась страшной, теперь стала ориентиром, знаком, отмечающим обратный путь…
Наконец следопыты дружно замерли и подали знак — остановиться! Приглядевшись, Хагней понял — проводники стоят на тропе. Хотя дорожка едва заметна, но здесь точно ходят. Нашли, значит.

* * *

Неизвестно, как встретят чужаков лесные отшельники — до сих пор в эти чащи не забредал никто, кроме хромого и его молодого воспитанника. А если забредал, то уже не возвращался и потому не мог рассказать? На всякий случай посланцы Ордена двигались осторожно. Впереди непременно шел один из охотников. Пройдя небольшое расстояние, подавал знак товарищу, тот позволял всадникам выступать. Проехав немного, снова останавливались и ждали сигнала…
Один из воинов Хагнея обратил внимание на кучи навоза:
— У собирателя и лошадь есть? Никто не говорил, что он ездит верхом.
Олвис, который сейчас возглавлял шествие, буркнул:
— Да здесь полно лошадиных отпечатков, а ты только сейчас догадался.
— Не мое дело в землю носом тыкаться и отпечатки искать, — пожал плечами орденский, — для этого у нас ты с приятелем. А вот навоз — конский, это я с закрытым глазами определю…
Воин ухмыльнулся и добавил:
— Не нагибаясь.
Угрюмые солдаты Хагнея усмехнулись незамысловатой остроте. Все были немного взволнованы, добрая шутка в такой час — то, что нужно.
Наконец проводник остановился, поднял руку, призывая к вниманию, и объявил:
— Ну, мой господин, добрались. Пришли. Вон впереди просвет среди леса. Там поляна и хозяйство этого кривого. Спешитесь, и тихо пойдем.
Хагней оглядел узкую прогалину, в конце которой действительно деревья расступались… представил себе, как станет в тяжелых доспехах «тихо» продираться сквозь чащу, и велел:
— С дороги! Оружие к бою!
Магистр решил атаковать в конном строю — иными словами, взять старикашку внезапно. Если впереди жилье, значит, кони смогут скакать не спотыкаясь, тропа надежная.
Вереница белых всадников помчалась между стволов, гремя оружием, Гнезд, остававшийся впереди, поспешно отскочил в кусты, споткнулся и сел, с хрустом ломая ветки.
Вылетели на поляну — Хагней осадил жеребца и окинул взглядом приземистые строения — избушку, к которой примыкает сарай… там конюшня у отшельника, похоже. Навесы, поленницы дров… Метнулся темный силуэт, стукнула дверь — старик шмыгнул в дом.
— Эй, человек! — позвал магистр. — Выходи, покажись! Я — магистр Ордена, добрый Хагней. Выйди, назови себя.
Стало тихо, только фыркали лошади.
— Чего надо, магистр? — окликнули из домика. Голос был старческий, хриплый.
— Я хочу говорить с тобой.
— А я не хочу, — ответил отшельник. — Проваливайте от моего дома.
— Твоего? — Магистр поддерживал разговор, чтобы отвлечь старика. Двое воинов объехали строения и спешились, Хагнею не хотелось, чтобы старик их видел. — Эта земля принадлежит Ордену, а я — один из старших среди братьев. Ты должен подчиниться.
— Мне плевать на твои права, — отрезал старик. — Если хочешь о чем-то спросить, говори быстро. Потом уходи.
Хагнею никак не удавалось определить, откуда хозяин следит за ним — из-за приоткрытой двери или узкого оконца. Внутри хижины было темно.
— Я повторять не буду, — отрезал Хагней.
Вот еще, упрашивать, унижаться… — Сила на моей стороне. Выходи сюда! Нет? Взять его!
Тут же тенькнула тетива, воин рядом с магистром взвыл и схватился за предплечье — с такого расстояния стрела пробила кольчугу. Воины в белом развернули лошадей и отступили к деревьям. Раненый с бранью выдернул стрелу, рана оказалась неглубокой. Магистр велел спешиться и сам сошел на землю. Воины рассыпались цепью и окружили поляну. Старик, конечно, видел, как мелькают в кустах белые плащи, но прицелиться не успевал — орденские перемещались быстро. Хагней подвигал плечами, чтобы пластинки доспехов встали на место, и взял щит, который вез притороченным к седлу.
Воинам в белом не требовались команды, каждый знал, что делать. Двое, что спешились первыми, уже вскарабкались на крышу. Двигались они осторожно и ловко, Хагней надеялся, что хромой следит за всадниками и не замечает эту пару. Олвис с Гнездом приготовили луки, но держались в стороне, за толстыми деревьями. Они не собирались драться, это не входило в их обязанности. Магистр еще раз оглядел своих, опустил забрало и, вскинув щит, двинулся к постройкам. Он собирался отвлечь отшельника, стрелы из охотничьего лука не могли повредить закованному в латы Хагнею.
Воин на крыше поднял топор, другой взялся за пласт дерна, покрывающий домик… Старик внутри затаился и сидел тихо. Хагней шагал, надеясь, что упрямый дед наблюдает за ним и не слышит тех, что над головой… Потом магистр перешел на тяжелый бег — сейчас… сейчас… Воин, что схватился за кровлю, резко выпрямился, сдирая широкий пласт дерна, потом рванул сильней — его товарищ склонился над дырой. Дверь перед носом Хагнея захлопнулась, стукнул засов… и тут же воин в белом, не издав ни звука, покатился с крыши. Хотя старик бил навскидку, не целясь, стрела попала белому в глаз…
Магистр всем телом тяжело ударил в дверь. Засов захрустел, но выдержал. Ничего — Хагней понял: еще два-три удара, и дверь поддастся…

* * *

Магистр отступил на пару шагов, чтобы набрать разбег, и снова кинулся на дверь. Пригнулся, врезался плечом — и ощутил, что валится в пустоту. Хитрый старикан тихонько отпер засов. Хагней рухнул на пол, покатился. Загремели доспехи… Край собственного щита больно ударил по ребрам, даже сквозь панцирь вышло ощутимо. Магистр попытался сгруппироваться, остановить движение, вскинул над собой щит, прикрывая торс и голову… Удар пришелся в пах, звякнули латы. Боль оглушила, будто бы окатила кипятком с головы до ног, — Хагнею хотелось взвыть, но голос перехватило, перед глазами поплыли черные пятна. Потом на магистра свалилось что-то тяжелое, большое… задергалось, забилось… Сквозь забрало в глаза Хагнею полилось горячее, жидкое. Кровь!
Толстяк тяжело заворочался, превозмогая боль, спихнул тяжесть, прижимавшую к земляному полу, и затряс головой, чтобы стекла чужая кровь, заливавшая глаза. Хагней катался по полу, в любой миг ожидая удара… он понимал, что выглядит смешно, но дергался, чтобы затруднить врагу удар, однако никто не пытался добить лежащего.
Постепенно магистр пришел в себя и понял, что проклятого калеки рядом нет, иначе негодяй сумел бы воспользоваться беспомощным состоянием толстяка. Хагней перевернулся, выпростал руку из ремней щита, сел. Рывком поднялся. Зрение восстановилось, Хагней стоял в луже крови, которая продолжала вытекать из разорванного горла солдата, спрыгнувшего через дыру в крыше… сквозь звон в ушах толстяк различил крики и звон оружия — не здесь, а снаружи. Магистр перешагнул через тело в белом, перепачканном кровью плаще и вышел наружу. Схватка была в разгаре. Старик, вооруженный топором, отбивался от троих орденских, Дрался он ловко, но хромота мешала — воины в белом теснили отшельника. Магистр вытащил меч и, тяжело переваливаясь на ходу, устремился на помощь. Когда Хагней присоединился к драке, старик уже был ранен, но дышал ровно, не запыхался…
Как обычно, когда в бою участвовал Хагней, дело решила физическая сила. Калека не сумел сдержать ударов магистра, попятился, споткнулся, орденские насели на противника, обезоружили, повалили и прижали к земле. Только теперь из-за деревьев показались Олвис и Гнезд.
Если бы не магистр, хромого наверняка прикончили бы в бою, но Хагней решил сперва поговорить.
— Ты хорошо дерешься, но от собирателя я ждал большего, — обратился Хагней к пленнику. Потом обернулся к проводникам: — Я видел, за домом кузница? Разведите там огонь. Посмотрим, что за инструменты есть у старика.
Воины обыскали отшельника, нашли длинный нож. Потом подняли хромого, отволокли за дом, к кузнице, и там стали привязывать к дереву.
Хагней прошелся по двору, прислушиваясь к угасающей боли в промежности. Главное — не злиться, главное — не злиться… допрос требует спокойствия. Наконец толстяк решил, что достиг необходимого настроения, скинул шлем и подошел к пленнику. Тот притих и, пока его опутывали веревками, не произнес ни слова.
— Собиратель… — пробормотал магистр. — Старик, ты ведь не станешь отрицать, что это так?
— А что изменится, если стану? — Единственный глаз отшельника уставился на магистра.
Хагней несильно, но чувствительно ударил пленника в челюсть.
— Когда я спрашиваю, нужно отвечать. Просто отвечать, а не задавать глупые вопросы. Разозлить меня больше, чем есть, уже не удастся, и не надейся. Давай лучше не будем доставлять друг другу лишних неприятностей, а? Просто поговорим. Ты согласен?
— Мне все равно. Я уже мертв.
— Не совсем… Итак, ты собиратель?
— Мне не повезло, я начал с Кордейла, и он меня искалечил. Не вышло из меня собирателя.
— Но он сохранил тебе жизнь?
— Это вышло случайно.
— Откуда вы беретесь? Я имею в виду, такие, как ты, собиратели?
Старик попытался пожать плечами, веревки помешали.
— Нас призывает Повелитель. В один прекрасный день я понял, что нужно делать, — и отправился в гости к Графу Кордейлу.
— Интересно. Я думал, есть какая-то организация, тайный круг, вроде нашего Ордена, только наоборот.
— Конечно, тебе кажется, что мир устроен просто и правильно. Что ваш Орден, белый, является ответом на другой — такой же, но черный. Я знаю, такая вера облегчает жизнь. Но это неверно. Мир в самом деле устроен достаточно просто… во всяком случае, наш мир, окруженный Завесой. Но все-таки, помимо белого и черного, существует множество оттенков.
— Я бы поговорил об этом, — кивнул Хагней, — но не здесь и не сейчас. Кто живет с тобой?
— А со мной кто-то живет?
В этот раз магистр ударил сильнее, голова старика дернулась, из разбитого рта плеснула кровь.
— Я же предложил не усложнять друг другу жизнь. Тебе и так немного осталось. Послушай, старичок, в доме две лежанки, лошади нет, а конюшня есть — значит, кто-то уехал верхом. Я мог бы одежки поглядеть, какие найдутся в твоем доме… наверняка не все тебе впору. А?
Старик молчал.
— Местные расскажут, что видели твоего… э… воспитанника? Рассказывай скорей, потому что мои люди уже калят щипцы.
— Ладно. Я пригрел пацаненка. Мне скучно одному. Мы любовники, понял? Ваши, в Ордене, говорят, пользуются ласками собратьев, значит, ты должен меня понять.
— Врешь. Я тебе не верю. Ты готовил нового собирателя?
Хагней решил, что старый калека воспитывает нового посланца Повелителя — молодого, у которого целы оба глаза и ноги в порядке. Да, в самом деле, может, так оно и есть? Не существует никакого круга посвященных, никакой тайной организации, черного аналога Ордена. Попросту неудачливый собиратель, который по той или иной причине вынужден прервать миссию, подбирает молодого кандидата… и так собиратели воспитывают смену?
Может, Хагнею стоит прихватить старикана с собой, доставить в Дом Света? Нет, пожалуй… нет. Везти опасного пленника через пол-Круга, едва ли не от самой Завесы, следить, чтобы не удрал, каждую ночь просыпаться в страхе, что собиратель избавился от пут? Да еще сперва ехать с ним в Раамперль, где станет не до старика… Нет, это слишком. Магистр подозвал одного из проводников — кажется, подвернулся тот, которого зовут Олвисом, — и велел осмотреть одежду в доме. Интересно, какого размера молоденький собиратель? Потом обернулся к старику:
— Ну что, не хочешь рассказать мне о парне, который живет здесь?
— Я уже сказал, мы любовники, — буркнул старик. — Думаешь, мне приятно повторять снова рассказ о собственном позоре? Конечно, я бы предпочел бабу, но в лесу жизнь тяжелая… а тут подвернулся малец. Отбился от поселенцев, которых ваша братия сюда гонит.
— Сколько ему лет?
— Не знаю. Молоденький совсем. Вот вырос бы, сообразил, что к чему, да и покинул меня… а может, он и вовсе сюда не вернется? Я его отправил в Раамперль продать шкуры. Пора сопляку поглядеть на людей.
Хагней задумался и наконец сообразил — старик лжет. Он бы не отправил юнца в город одного. Тот не знает цен, не сумеет правильно заговорить с торговцами.
— Жаль, — буркнул магистр, — ты вынуждаешь меня терять время… а я спешу.

* * *

Сперва отшельник отказался отвечать, но, стоило показать ему раскаленные щипцы — заговорил. Принялся обильно и многословно рассказывать. Хагней велел принести стул, сел напротив старика, привязанного к дереву. Слушал, удивлялся, качал головой. Кривой охотник рассказывал о тайном обществе, о зловещих ритуалах посвящения, о секретных приветствиях, по которым можно опознать собрата… Потом долго подробно расписывал, что постоянных убежищ не существует, слуги погребенного под Серым Камнем Повелителя всегда находятся в движении, только он, старый и увечный, рискнул обосноваться недалеко от Завесы. Думал, здесь не найдут.
Хагней даже велел было грамотному брату записывать каждое слово старикашки… и тут только сообразил — мерзавец тянет время! Магистр перебрал в памяти, что успел наплести старый обманщик, припомнил пару имен и названий и спросил о них снова. Точно — старик назвал все по-иному. Проклятый калека даже не старался сделать свой рассказ правдоподобным. Вот это пренебрежение и рассердило Хагнея по-настоящему. Толстяка всю жизнь попрекали медлительностью в суждениях, он устал доказывать, что не глуп, а только любит думать основательно!
Раздражение Хагнея проявилось в том, что он сперва сломал старику здоровую ногу в колене и выбил половину зубов. Это — молча, сосредоточенно, без лишней показной ярости. Только потом вопросы возобновились. Магистр снова и снова требовал, чтобы старый упрямец рассказал о младшем товарище, калека то молчал, то принимался врать, но от боли не мог сосредоточиться и лгал неумело — все видели, что он выдумывает на ходу. В ход пошли клещи…
Олвис с Гнездом приготовили ужин, допрос прекратили на время. Потом Хагней снова приступил к делу. Толстяк убедил себя, что имеет дело с собирателем — то есть любые страдания, причиняемые прислужнику Тьмы, не идут в счет, это не грех. Собиратель — что может быть гаже? Даже Лорды Тьмы послужили на благо людей Круга, когда совершили доброе деяние, после которого стали именоваться Спасителями Мира, а собиратель — стократ хуже любого из Лордов.
К полуночи терпение Хагнея закончилось. Он устал и хотел спать. В конце концов магистр уверил себя, что сведения, которых он безуспешно требует у старика, не так уж важны. Рано или поздно молодой отшельник явится сюда, либо в деревню поселенцев, либо к «старым». Где бы парень ни объявился, его должны схватить и сдать слугам Ордена. Если никого не случится поблизости — под стражей отправить в ближайшее представительство, в Раамперль. Ну а если будет сопротивляться — прикончить. Это разом решит все вопросы. Тайного братства прислужников Тьмы, скорей всего, и впрямь не существует. Возможно, хромоногий старец — последний прислужник Тьмы. Он уже ни на что не годен и хотел мирно дожить век в захолустье… но нет, взял воспитанника, готовил смену. Магистр решил, что поступил верно, расправившись с немощным собирателем. Сорную траву — с поля вон! Не годится оставлять даже самый хилый росток, ибо он может дать обильные всходы…
Наутро Хагней уехал, прихватив с собой проводника Олвиса и того брата, который ранен стрелой в руку. Остальным велел сидеть на месте, ждать, не появится ли воспитанник старого собирателя. Олвис умел держаться в седле лучше приятеля, потому выбор пал на него. Охотнику достался конь убитого воина Ордена.
Магистр решил посетить руины Кордейла, поискать молодого отшельника там. Если в руинах парня не окажется — заехать к старым вассалам Крыла Ночи, предупредить их насчет беглеца, а потом — в обратный путь. В Раамперле дожидается волк-оборотень — сейчас это важней всего.
В разрушенном замке у подножия Черной юнца не было, зато Олвис указал свежий навоз и нашел место, где незнакомец привязывал лошадь. Похоже, он был здесь в тот день, когда Хагней захватил хромого наставника, а теперь, не исключено, едет домой. Там его встретят воины Ордена. Схватят или убьют… неважно. Совсем неважно.
От развалин Кордейла Хагней отправился в деревню коренных обитателей пограничья. Там его встретили хмуро, но должное почтение оказали — в этих людей почтение к господам было вколочено накрепко. Служба Лорду Тьмы приучила их не к любви, но к преданности хозяевам. Пожалуй, «старые» люди понравились Хагнею даже больше, чем раболепные бестолковые поселенцы. Лорды Тьмы знали толк в обращении с вассалами! Магистр решил, что это ценный опыт. Когда Хагней станет большим лордом, он тоже… да… Но сперва нужно пройти все стадии, намеченные интриганом Архольдом. Так что теперь — назад! В Раамперль. О молодом собирателе позаботятся братья, которых он оставил в лесной избушке.

4

Корди частенько приезжал к руинам у западного склона Черной Горы. Привязывал коня и бродил в одиночестве между осыпающихся стен. Разглядывал, касался рукой, проводил пальцем вдоль трещин, змеящихся по кладке… Под ногами хрустели камешки, в тени Черной Горы тихо шипел ветер — а вообще здесь было тихо. По-особенному тихо, не так, как в лесу.
Старик не возражал. Не одобрял, но и не запрещал воспитаннику посещать это место. И никогда не расспрашивал. Что Корди искал на развалинах? Да ничего, в общем-то… человеческий язык не знает определений тому, что юноша хотел обрести среди старых камней. Это место иногда снилось ему — вот и все, что Корди мог сказать о разрушенном замке. В грезах замок представал не грудой камней, а гордой твердыней, жилищем отважных воинов, перед которыми трепетали соседи. Во всяком случае, так орали обитатели Кордейла, собираясь по вечерам на пиршество. Им нравилось, что их боятся, — а верней, они полагали такое положение вещей естественным. Правильным.
Один человек не орал, но когда он произносил что-либо тихим голосом — все умолкали. Никто, кроме Корди, не мог вынести его взгляда. Это был большой человек, очень сильный. Он поднимал маленького Корди в крепких ладонях, и малец замирал, вбирая силу, истекающую из твердых осторожных рук… От этого человека Корди унаследовал изъеденный ржавчиной кусок стали с твердыми гранями. Старик говорил, что еще был меч, который по праву должен бы перейти к нему, Корди. Но меча нет — вместо него осталось чужое имя: Лажваш Моровая Язва. Когда-нибудь это имя Корди обменяет на меч.
Во сне Корди видел всякое, но утром, просыпаясь, забывал большую часть того, что пригрезилось. А в руинах к юноше иногда возвращались воспоминания — то ли из детства, то ли из снов. Прежде он жил в этом замке.
Потом Корди оказался у старика, по другую сторону горы. Юноша плохо помнил, как это вышло… старик воспитывал приемыша, учил владеть оружием, без устали двигаться, держаться в седле. Раньше у старика не было лошади — хотя и хромой, отшельник обходился собственными ногами. Коня он привел для воспитанника — твердил, что Корди предстоит много странствовать, поэтому нужно уметь держаться в седле. Старик был отличным учителем, он знал ответы на любой вопрос. Да и без вопросов рассказывал мальчику о мире по ту сторону горы. Этот мир именовался Кругом. Его окружали земли пограничья, поделенные между Лордами и Орденом. Вот этот край, к востоку от Круга — он как раз находился под властью добрых братьев, а прочими окраинами владели Шестеро. Снаружи пограничье окружала непроницаемая Завеса. Завесу Корди видел единственный раз, да и то издали. Старик сказал, что лучше не приближаться, и воспитанник послушался.
Еще старик рассказывал, что мир не всегда был таков. Сперва был Повелитель, это он установил Завесу, потом счел, что нуждается в наместниках, которые станут приглядывать за окраинными землями между Кругом и Завесой. Повелитель наделил частью собственной силы Лордов Тьмы… ну и так далее. Рассказы старика мало-помалу стали вытеснять из сновидений образы жизни в замке, в конце концов Корди стало казаться, что он слышит зов Повелителя, заключенного Спасителями Мира под Серым Камнем.
Юноша рассказал отшельнику о новых снах, старику это понравилось, во всяком случае, так показалось Корди. Он привык во всем слушать старика… Старик — другого имени у наставника не имелось. Впрочем, в лесу не было других стариков.
Когда прежние сновидения начали уступать место черному зову, юноша стал чаще наведываться в руины замка Кордейл. Чтоб не забыть окончательно. Зачем ему нужны воспоминания?..
А старик не возражал. Во всяком случае, говорил, долгие поездки верхом — это хорошая тренировка.
Вот и теперь Корди бродил по развалинам. Он разглядел на осыпающейся гнилой штукатурке черные и белые пятна — остатки краски. В каком-то из снов он видел помещение с черно-белым орнаментом по верху стены, под сводами. Корди как раз изучал остатки рисунка на остатках стены, сравнивая со смутными воспоминаниями, когда услышал. Не ушами услышал, а тем таинственным органом, которым воспринимал во сне зов погребенного Повелителя. Возможно, любой человек обладает чувствительностью к злу, но не подозревает об этом.
Старик не утверждал этого наверняка, но несколько раз обмолвился, что считает вероятным. Однако никто в Круге не заботится о том, чтобы развить способности, а он, старик, постоянно натаскивал воспитанника, взращивал в маленьком Корди чуткость ко злу. Вот и теперь юноша почувствовал — зло пришло в их со стариком дом. Зло притягивало Корди, звало поспешить.
Юноша кинулся к нише у скалы, где обычно оставлял лошадь, торопливо подтянул подпруги и отвязал жеребца. Под ногами хрустели камешки, крошилась обвалившаяся штукатурка и трухлявое дерево — то ли остатки изломанной мебели, то ли части стропил… Прошлое Корди рассыпалось в прах под сапогами, вопящее зло звало в будущее. Пора.

* * *

Старик научил Корди чувствовать зло, но это вовсе не означало, что юноша способен почуять на любом расстоянии. Вовсе нет. Однако в безлюдном краю истинное зло встречалось нечасто, юноша мог ощутить крошечные искорки, тлеющие в поселенцах и прежних вассалах Кордейла, но лишь оказавшись совсем рядом. Он не знал этих людей и с трудом понимал, чего им нужно, если случалось заговорить.
А сигнал, который позвал Корди в путь, исходил не от незнакомого человека — это истекал неутоленной злобой старик. Корди привык к отшельнику, до мельчайших тонкостей изучил заряд силы, скопленный по крохам неудачливым собирателем. Юноша мог узнать рисунок зла, тлеющего в душе калеки среди сотни таких же недобрых душ. Должно быть, и хромой так же чуял душу приемыша… Корди подгонял коня, он торопился, насколько позволяла узкая тропа, — без причины старик не стал бы растрачивать силы, происходило нечто особенное… Корди выбрал короткий путь, через дремучие чащи, там и тропинок-то не было, но юноша умел пробраться в сплетении ветвей… и лошадку приучил. Потому и разминулся с магистром, которого Олвис вел окольными, но более удобными тропами.
Неподалеку от их со стариком пристанища Корди заметил чужие следы. Лошади, много, большие лошади — это он определил по отпечаткам. Юноша спешился и пошел медленно, изучая отметки на земле, смятую траву и сломанные ветви. Хорошо обученная лошадка смирно двигалась следом. Сообразительная тварь знала, что чаща полна опасностей и без защиты ей не уцелеть. Защиту мог дать только человек, который медленно крался впереди, бесшумно раздвигая ветви кустарника. Конь брел следом — как бывало, если они охотились. Корди обернулся и поднял руку. Конь замер. Юноша вытащил лук и натянул тетиву. Лук у него был охотничий, слабый, а у людей, которые вторглись в их со стариком жилище, под белыми плащами доспехи. Корди решил, что подберется поближе и станет бить наверняка. Их много, значит, хотя бы пару следовало свалить издали, чтобы выровнять шансы.
Скрипнула дверь, на пороге показался человек в куртке. На этом не было ни белого плаща, ни доспехов. Остановился, раскинул руки и потянулся. Корди медленно поднял лук. Чужак резко опустил разведенные ладони и прислушался. В отличие от беспечных белых этот был осторожен и, похоже, заподозрил неладное.
Теперь юноша не мешкал. Первая стрела вошла в приоткрытый рот чужого. Человек странно замычал, крутанулся на каблуках, заваливаясь спиной в дверь, из которой только что вышел. Рана не была смертельной.
Перед домом находились двое в белых одеждах. Резкое движение Гнезда заставило их насторожиться, хотя воины не поняли, что произошло. Корди встал в кустах и выпустил вторую стрелу. Он нарочно показался, чтобы тот, кого не настигла стрела, бросился в атаку. Юноша полагал, что больше бить из засады ему не дадут, значит, следовало заставить врагов разделиться.
Выстрел вышел удачным, стрела вошла белому в глаз, уцелевший выхватил меч и помчался к Корди, юноша отшвырнул лук и отступил в тень. Солдат вломился в чащу, но стрелка не обнаружил. Снова хлопнула дверь, из дома один за другим выбежали двое, третий выскочил из-за угла. Этот находился с лошадьми.
Белый, оторвавшийся от своих, бросился в кусты, с хрустом ломая и отбрасывая ветви, Корди поднялся из зарослей за спиной пришельца, перехватил вооруженную руку, вывернул и ударил сапогом. Солдат взвыл от боли и упал. Звякнула кольчуга. Корди замахнулся, но успел сообразить, что так доспехов не пробить, и, изменив направление удара, пронзил отнятым мечом ногу. Стон белого перешел в вой. Корди отпихнул раненого и развернулся навстречу троим, бегущим от построек. Первый взмахнул мечом, Корди пригнулся, бросаясь навстречу, пропустил чужой клинок над собой и ударил плечом в живот следующего. Солдат отлетел в сторону, а тот, что бежал последним, не успел сообразить, что происходит. Юноша вырос перед ним и без замаха ударил острием в глаз, резко вырвал оружие и, разворачиваясь, широко рубанул. Он не ошибся в противнике — ему противостояли отличные воины, и удар Корди парировал выпад орденского бойца. Тот не ожидал, что Корди успеет отбить оружие, и пошатнулся.
Юноша не стал продолжать и бросился за дерево. Теперь против него было двое, да еще тот, которому он проткнул ногу. Раненый пополз к дому, а его приятели, что стояли на ногах, неспешно двинулись туда, где прятался Корди. Они не торопились и держались рядом — хотели драться вместе. Корди снова отступил, неловко нащупывая левой рукой длинный нож на поясе. Перед ним мелькали чужие клинки, посыпались отсеченные ветки, юноша пятился, потом метнулся в сторону. Солдат, который был ближе, встретился взглядом с юношей и замер. Корди знал, что его взгляд тяжело вынести, — старик частенько просил не глядеть в глаза… Теперь юноша был готов и атаковал, отбросил клинком оружие противника, прыгнул навстречу — удачно, нож вошел в горло орденскому воину. Корди развернулся навстречу последнему — этого он не боялся, последний солдат двигался медленно, он не успевал за юношей, к тому же бой в лесу — вовсе не то, что на ровной площадке. Воин в белом то и дело спотыкался о корни, ему мешали густые ветки… Корди осталось лишь дождаться, пока неуклюжий противник потеряет равновесие…
Потом добил раненого, снял пояс с ножнами — меч этого солдата показался юноше подходящим.
— Парень, это ты? — с натугой прохрипел изнутри знакомый голос. Знакомый и незнакомый. Искра зла, тлеющая в теле отшельника, тоже ощущалась иначе, необычно.
— Да, я.
— Входи, я здесь один…
Несмотря на приглашение, Корди толкнул дверь и сперва разглядел на полу мертвого охотника — тот истек кровью, пока шел бой. Только потом юноша вошел и увидел окровавленный кусок мяса, который прежде был стариком.

* * *

Юноша рухнул на колени и склонился над искалеченным телом.
— Что мне сделать? Говори скорей, как я могу помочь?
Калека раскрыл рот и шумно выдохнул — похоже, он истратил последние силы, когда звал воспитанника. Теперь он старался восстановить дыхание — и ему никак не удавалось произнести хотя бы слово. Корди протянул руку… отдернул.
— Чем я могу помочь? — повторил юноша. — И кто это сделал?
Старик отдышался и смог наконец выдавить из себя:
— Помоги… помоги уйти. Сделай.
— Но…
— Мне очень больно, — теперь умирающий говорил тихо, но отчетливо. — Жить я не могу, мне очень больно жить. Ты помнишь, где тайник? С камнями?
— Да, я помню.
— Возьми. Собери, что пригодится в дороге, потому что сюда ты уже не вернешься. Тебя ждет долгий путь. Пройди его. Я не смог, у тебя получится.
— Да, я пройду путь. Но кто это сделал с тобой?
— Добрый Хагней, так его зовут. Он бесполезен… почти.
— Я найду его.
— Ты красивый, Корди… у нас с твоим отцом вышло неплохо, мы создали тебя вместе. Я научил тебя всему, ты сумеешь то, что не удалось мне. Давай.
Корди поднял нож.
— Не можешь? Просто представь, как мне больно… и… давай. Корди, ты помнишь, как мы встретились? Я сказал, что когда-нибудь ты убьешь меня. Это было предопределено. Так что делай, да не тяни. Чем дольше ты колеблешься, тем трудней будет после. Давай, мой мальчик… мой малыш.
Старик улыбнулся, и по застывшей кровавой маске на его лице побежали трещинки. Корди поднял нож и быстро ударил. Ничего не изменилось, улыбка старика осталась прежней. Юноша выдернул нож и отложил. Теперь медлить было нельзя. Корди поднял ладонь над мертвецом и внятно произнес:
— Отдай мне свое зло!
Говорить вслух — необязательно. Это что-то вроде ритуала, слова не помогают и ничего не значат, но смысл они передают верно. Корди мысленно потянулся к остывающему телу и почувствовал, как навстречу льется поток зла, накопленный старцем. Так мало — за долгую жизнь! Старый отшельник был неудачлив, но, быть может, именно в этом заключалась его миссия — спасти и воспитать Корди? Юноша силен, ловок, он унаследовал способности отца. У него в самом деле больше шансов пройти путь до конца, исполнить все, что оказалось не под силу старику. Вот и сейчас — Корди ощущал, как тонка струйка, перетекающая в него из мертвого тела, по сравнению с тем, что творится в его собственной душе.
Запасы старика были ничтожны, Корди уже сейчас обладал куда большей силой… но выпил до конца. Поступить иначе — означало оскорбить память ушедшего. Старик прилежно копил для него, делал все, что мог, делал, насколько хватало сил в искалеченном теле. И Корди терпеливо дождался, пока к нему перетечет все, до самой последней, крошечной капли, до самого тихого отголоска, до самого легкого дыхания…
Потом накрыл останки белым плащом, отошел в дальний угол и стал копать. Нож воткнулся в доску, Корди принялся расширять яму. На его памяти старик единственный раз взял из тайника самый маленький камешек — когда собрался покупать лошадь. Он говорил, что нужно непременно хорошего, породистого коня, чтобы Корди научился как следует.
Они оба, юноша и старик, не думали, что все получится так скоро. Казалось, впереди много времени… а теперь выходит — нет, мало. Времени всегда будет мало, подумал почему-то Корди, вытаскивая из откопанного тайника мешочек с дорогими камнями. Здесь, в лесу, годы и даже дни были долгими, тягучими… похожими друг на друга. Охота, учеба, занятия с оружием, поездки к развалинам Кордейла. Рассказы старика о жизни в Круге да о прежних делах…
Теперь все станет иначе — каждый день будет много нового. Насыщенные новостями, стиснутые событиями, дни полетят, как стрела из хорошего лука, — и некогда станет задержаться и обдумать. Дни сделаются коротки, а годы? И будут ли годы?..
Корди стал готовиться к долгому странствию. Прошелся по разоренной избушке, оглядываясь — что может понадобиться в дороге? Отыскал подходящий мешок и стал складывать припасы. Мешочек с камнями припрятал понадежней… Даже если что-то забыто, Корди не вернется сюда. Юноша поднял пояс с ножнами, щелкнул пряжкой. Вышел наружу. Конь стоял перед избушкой и ждал. Возможно, животное тоже понимало, что предстоит дорога… Но сперва лошадке предстояло дождаться, пока Корди вытащит мертвого Гнезда и завалит дверь в хижину. Покойника никто не должен тревожить… и чужакам не место рядом со стариком. Пусть покоится в одиночестве, он заслужил покой, потому что прошел свой путь. Каждому в Круге предопределен путь, кому длинный, кому — короче… Покой — драгоценная награда в конце пути, и живым на нее рассчитывать не приходится.
Вот и Корди отправляется… Однако прежде всего он собирался найти человека по имени добрый Хагней.

* * *

Корди отправился в обход Черной Горы, он решил обогнуть скалы с юга, потому что Раамперль находился на юго-западе, и юноша решил — добрый Хагней отправится туда. Одному странствовать по лесу опасно, но Корди не боялся леса. Лес — это все, что он видел в жизни. Воспоминания о замке Кордейл принадлежали миру снов, а лес был реальностью. Реальность не слишком пугает, когда она — единственно возможная.
Утром Корди добрался в деревню, где жили «старые» — прежние вассалы Кордейла. Все, кто вышел поговорить с пришельцем, были пожилыми людьми, седыми, с морщинистыми загорелыми лицами. Они помнили, как действуют на непривычного собеседника глаза покойного Графа Кордейла, и считали, что только они смогут выдержать взгляд юноши. Корди не задумывался, почему не видит молодежи и людей среднего возраста, ему было не до того.
Хмурые старцы встретили гостя спокойно. Они, в отличие от пришлых, не боялись развалин и иногда замечали, как юноша бродит среди руин. Видели его и вместе с хромым охотником — здесь, в пограничье, мало людей и все местные знакомы друг другу. Прежде юноша не являлся в одиночку, но теперь он стал старше — других объяснений старым не требовалось. Должно быть, кривой считает, что воспитанника уже можно отпускать к людям без присмотра, вот и все.
Корди ничего не стал рассказывать жителям села ни о гибели отшельника, ни о сражении с воинами Ордена. Он расспрашивал, не появлялся ли человек в белом по имени добрый Хагней. Но магистр сейчас был на руинах, они с юношей разминулись еще раз. Судьба не спешила свести их. Старые выслушали Корди и ответили, что такого человека они не знают. Но им известно, что белые воины проезжали через новое поселение. Они ехали в сторону Завесы, огибая Черную с юга. Если гость приехал той же дорогой, он мог с ними встретиться.
— Я встретил белых воинов, — ответил Корди, — но среди них не было того, которого зовут Хагней.
— Белых много в Раамперле, — посоветовал один из деревенских.
Корди кивнул и покинул деревню. Он решил расспросить в новом поселке, что известно о белом по имени Хагней. Вассалы Кордейла долго глядели ему вслед. Конечно, они видели, что на юноше, одетом в черные шкуры, меч в белых ножнах… у хромого старика такого меча как будто не было.
— Похож, — бросил один из стариков, когда Корди скрылся в лесу.
— На отца? — уточнил другой.
— Угу.
— Нет, совсем не похож. Отец — тот бы сперва выбил тебе зубы… просто так, чтобы ты отнесся к нему с должным вниманием… а уж потом стал бы задавать вопросы.
— Тоже верно, — не стал спорить первый старик. — Но глаза какие, а?
— Глаза похожи. Может, вернутся прежние деньки?
— Посмотрим.
После земляки пытались разузнать у старцев, почему им нельзя было принять участие в разговоре. Пожилые, напуская на себя важный вид, толковали, что, дескать, об этом и говорить-то не следует. Они могли бы дать связное и логичное объяснение… могли напомнить, что всякий, кому случилось беседовать с Лордом Тьмы, жил недолго… но они не стали этого делать, ограничились туманными намеками. Они боялись — не за себя, а за младших, потому и уберегли сородичей от опасной встречи.
Старики разошлись, а когда в поселке появился Хагней, ничего не сказали толстяку о юноше в черном.
Магистр коротко выложил, что ему было известно, — молодой, в черных шкурах. Если такой объявится, поймать и отправить в Раамперль. Старые в ответ согласно склонили головы. Они были уверены, что если молодец в черном снова объявится, то случится это не скоро. Они были спокойны.
Когда магистр, сопровождаемый Олвисом и раненым воином, удалился вслед за Корди, старики решили: пусть эти воины встречаются на дороге в Раамперль, пусть сами выясняют свои непростые дела… Рано или поздно все решится само собой. Если уж судьба вытряхнула из рукава юношу с глазами покойного Графа Кордейла — стало быть, у нее, судьбы, что-то есть на уме.
Пусть все решится на дороге в Раамперль, или в самом городе, или в Доме Света… или над Серым Камнем. А здесь, в пограничье, жизнь простая, незачем делать ее сложней. Если мир в самом деле становится иным, сюда изменения докатятся ох как не скоро…

* * *

Из деревни «старых» Корди отправился к пришлым. Но поговорить с жителями не получилось — едва юноша показался между домишек, крестьяне устроили гвалт, женщины заметались, хватая ребятишек и пронзительно вереща, будто сам Повелитель Тьмы явился отнять их жизни. Бородатый мужчина принялся вопить: «Хватай его! А ну, навались разом!» Несколько поселенцев, прибежавших на крик с топорами и палками, жались позади старосты и не решались напасть. Корди глядел на суетящихся людей и не знал, как быть. Он не сделал им ничего плохого, так отчего они орут? Староста истолковал нерешительность пришельца по-своему, подхватил длинную жердь и двинулся на Корди.
Это уже было понятно — человек угрожал. Юноша взялся за рукоять меча и потянул. Когда клинок показался до половины, мужчины бросились врассыпную — вслед за женами. Теперь они выли: «Помогите! Убивают!» Корди окончательно растерялся, оставил в покое меч и поскорей покинул село. Во всяком случае, теперь он знал, что человека по имени Хагней здесь нет. Оставалось последовать совету людей из другой деревни и отправляться в город Раамперль.
Корди ехал по дороге, с обеих сторон к ней подступали леса. Мысли юноши путались, он вспоминал старика. Откуда-то из темной глубины всплыло воспоминание о первой встрече, о том, как кривой убил волка и подобрал маленького беглеца. Иногда Корди казалось, что он отчетливо помнит каждое слово, произнесенное стариком, иногда ему казалось, что эту встречу он выдумал… или она ему приснилась, как пиршества в замке Кордейл. Старик сказал, что приемыш убьет его, отправляясь в путь. Он знал? Вряд ли, невозможно жить, если ожидаешь такого конца, какой выпал старому калеке…
Стемнело. Корди свернул в лес и остановился на ночлег. Ему не приснился старик, хотя юноше хотелось еще раз увидеться со старым ворчуном — пусть и в забытьи… Но выходило, его желания теперь не имеют значения. Снился Корди темный зов Повелителя. Утром путник оседлал коня и тронулся дальше. Лес по сторонам дороги медленно менялся. В нем больше не было угрюмой чистой дикости пограничья, но и на грязный исхоженный вдоль и поперек чахлый лес Круга эта местность еще не походила. Между владениями Графа Кордейла и внутренними землями лежала полоса, вытоптанная набегами еще во времена Семерых. Никто не рисковал селиться в опасной близости к Черной Горе. Память об этом все еще не умерла, хотя теперь восточным пограничьем завладел Орден, и устраивать разбойничьи набеги стало некому.
Корди не думал о причинах, по которым этот край выглядит именно так, он просто пробирался по самому широкому тракту, поскольку полагал, что торная дорога непременно выведет к Раамперлю. Он не знал пути, и незнание сыграло с ним злую шутку.
Пустынная полоса закончилась, леса стали постепенно отступать. С дороги можно было разглядеть поля и луга. Колеи, по которым вел коня юноша, сделались глубже и четче, иногда к ним примыкали накатанные дороги. На перекрестках Корди по-прежнему, не задумываясь, выбирал ту, где движение было оживленней. Иногда дорога проходила через поселки, и чем дальше к западу, тем больше людей встречалось на пути, и тем выше становились крыши зданий в деревнях. Очередной перекресток встретился Корди в большом селе. Здесь уже частенько попадались повозки и пешеходы. На перекрестке юноше даже пришлось придержать коня, навстречу двигался большой обоз, двенадцать телег и крытых фургонов. Охраняли караван люди в красной одежде. На перекрестке, перед которым остановился Корди, караван сворачивал к югу, и юноша, дождавшись, чтобы проехал последний воз и всадники охраны, свернул следом. Он посчитал, что такой большой конвой едет непременно в Раамперль.
Вслед за караванщиками Корди выехал из деревни, миновал поля, теперь дорога шла через лес. Юноша задумался… неожиданно фургоны впереди стали останавливаться, конь, не меняя шага, понес седока вдоль замерших повозок. Корди очнулся и поглядел на караванщиков, те не проявляли беспокойства — причина остановки оказалась незначительной. Юноша, проезжая мимо, невольно слышал ленивые разговоры людей в красном.
— Зря ездили к центру Круга, — монотонно рассуждал пожилой возница в линялом кафтане. — Цены те же, зато какой конец отмахали… Можно было из Раамперля сразу на юг возвращаться.
— Ну, в этот раз зря, — бубнил охранник в кольчуге и блестящей каске, — но, случается, тамошние сеньоры продают своих людей. В этот раз не сложилось, а бывало, что оттуда полными фургонами вывозили.
— Когда это было, — твердил возница, — два года назад? А Лорд не одобрит, что мы так долго в отлучке.
— Ничего, скоро прибудем… Два дня пути — и мы во владениях Прекрасного Принца… если ничего не помешает… О, гляди, поймали!
Корди поглядел, куда указывает солдат, обнаружилась причина остановки каравана. В фургонах везли невольников в цепях, в основном молодых женщин. Одна попыталась сбежать — глупый поступок. Из-за тяжелых кандалов на ногах она не могла уйти далеко. Юноша натянул поводья и поглядел, как ведут беглянку. Девушка была совсем молоденькая, брела, опустив голову и придерживая обеими руками тяжелую цепь. Внешность рабыни Корди не разглядел, заметил только ссадину на скуле и разбитые губы. Должно быть, дралась, когда настигли.
— Ну что ж ты, дура, — беззлобно выговаривал девушке охранник, — все равно ведь поймаем, зачем беду делаешь и себе, и нам? Зачем сердишь понапрасну? Я же не хотел тебя бить, а вот — не сдержался. Теперь неделю, не меньше, ждать, пока морда в порядок придет. А до тех пор тебя господину и не покажешь-то…
Девушка что-то сердито буркнула в ответ, Корди расслышал только: «…дольше проживу, значит!» Охранники подхватили беглянку и подсадили в фургон.
— Вы — слуги Лорда Алхоя? — спросил Корди. — Это дорога в его владения?
— Точно так, парень, — обернулся к юноше охранник. Потом оглядел всадника внимательней и добавил: — Или я должен был сказать «добрый брат»?
— Нет, я не добрый брат. С чего ты взял?
— Ножны белые. Как у добрых братьев из Ордена. Не из них, значит, будешь?
— Нет, просто у меня белые ножны. Так получилось. Значит, это дорога во владения Прекрасного Принца…
— Ага, — протянул солдат. — А тебе с нами, что ли, по пути?
— Возможно, я заеду к вашему господину, но потом. Теперь у меня дела в Раамперле. Я ошибся дорогой.
Корди развернул коня и направился обратно к деревне, где по недоразумению свернул на юг. Полог фургона приоткрылся, показалось лицо девушки, которая пыталась сбежать. Элина поглядела вслед всаднику, потрогала ссадину в уголке рта и поморщилась. Она была очень сердита… и Корди почуял ее настроение, недоуменно оглянулся… но минутный порыв прошел, Элина уже не злилась. Теперь она чувствовала только усталость. Больше Корди не оборачивался. Он возвратился к перекрестку, для верности спросил дорогу у проезжего и свернул к Раамперлю. А когда тракт поднялся на гребень холма — разглядел впереди белые плащи. Совсем рядом. Пока Корди ехал за караваном слуг Лорда Тьмы, добрый Хагней миновал перекресток. Судьба продолжала передвигать черные и белые фигуры по круглому полю внутри Завесы.

* * *

Даже на большом расстоянии было видно, что добрый Хагней огромен. Корди не считал себя хорошим бойцом, он сражался, когда пришло время сражаться, и убивал, потому что это было целью сражения. Он попросту делал то, что требовалось. Сейчас он собирался убить доброго Хагнея и хотел действовать как можно вернее. Большой противник — большой риск, тем более что старик перед смертью назвал единственное имя, то есть выделял толстяка среди других мучителей. Корди решил не спешить, действовать наверняка. Он осторожно следовал на значительном расстоянии за всадниками — ждал удобного случая… все-таки их было трое, и на дороге в обе стороны двигались путники. Корди не знал, как поведут себя посторонние, если начнется драка. Что, если вмешаются? Как принято среди людей Круга?
Время тянулось, солнце опустилось и теперь светило юноше в лицо, потому что дорога свернула и теперь шла почти строго на запад. Скверное обстоятельство. Следуя за троицей, Корди въехал в деревню. Дорогу ему преградило стадо.
Община была достаточно богатая, и пастух пригнал под вечер не меньше трех десятков коров. Животные заполнили улицу, пришлось ждать. Следуя за коровами, Корди приехал на площадь посреди селения. Когда жители уводили скотину по домам, он окликнул одного из местных и спросил, далеко ли до Раамперля. Крестьянин задумался, и Корди засомневался, не допустил ли какой-либо ошибки. Но мужчина, оказалось, прикидывал, насколько быстрей будет ехать всадник. Здешние люди исчисляли расстояния не лигами, а временем. Подумав, человек сказал, что для конного — полдня пути.
Дорога освободилась, и юноша двинулся дальше. Выбравшись из деревни, Корди понял, что потерял преследуемых из виду. Продолжать ли путь? Юноша засомневался — все-таки он впервые преследовал людей… что, если он каким-либо образом выдал себя? Не угодить бы в засаду. Солнце уже садилось, окрестности медленно погружались в темноту… Корди решил остановиться, чтобы лошадка передохнула, а дальше отправляться до рассвета. Только нужно было отъехать подальше от деревни, миновать поля, где его могут увидеть. Корди заметил, что крестьяне дорожат созревающим урожаем, если заметят чужого среди угодий, могут заподозрить неладное. Местных юноша не боялся, но не хотел, чтобы поднялся шум. Он проехал дальше по дороге, свернул на тропинку, добрался до края пашни и остановился среди невысоких молодых деревьев. Хорошее местечко, здесь вряд ли кто-то заметит. Корди не стал разводить огня, поел всухомятку. Рядом бродила лошадь, хрустела травой. Чтобы коню не пришло в голову уйти на поле и есть пшеницу, Корди привязал поводья. Потом завернулся в плащ и уснул — если поутру предстоит схватка, нужно отдохнуть. В этот раз сновидений не было, только темное забытье, похоже, Повелитель не сможет докричаться, пока Корди не покончил с прошлым раз и навсегда. Осталось немного.
Разбудил юношу холод. Все-таки скоро осень, по утрам уже чувствуется, что теплое время заканчивается. Или тому виной дыхание Анелы Ведьмы Севера? Корди не думал о единственной женщине среди Шестерых. Она слишком далеко отсюда. Гораздо ближе — добрый Хагней…
Корди оседлал коня и отправился к дороге. Сейчас юноша не сомневался — никакой засады ему не готовят, вряд ли самый хитрый враг стал бы ждать всю ночь.
Выбрался на тракт и направился на запад, поглядывая по сторонам. Кое-где в лощинах собрался туман… пока не встало солнце, дымка не рассеется, но вряд ли Хагней со спутниками расположился в низине. Тоненькую серую струйку дыма всадник приметил издалека и уверенно направился к тлеющему костру. Орденские уже проснулись — должно быть, их тоже поднял холод. Корди ткнул каблуками бока жеребца, подскакал к биваку и натянул повод. Конь замер.
Юноша оглядел с седла верзилу Хагнея, раненого воина в белом и тщедушного Олвиса.
— Ты — добрый Хагней?
Толстяк помедлил, рассматривая черную меховую куртку пришельца, потом увидел меч в белых ножнах — и рывком выхватил собственное оружие. Корди спрыгнул на землю, Хагней ударил, юноша отшатнулся. Теперь и он обнажил клинок.
— На ловца и зверь… — прохрипел Хагней, наступая на противника. — Это же наш парень!
Олвис оказался не готов, при нем был только нож. Следопыт кинулся к поклаже, чтобы добраться к оружию. Корди, увертываясь от широких взмахов Хагнея, успел пнуть охотника, тот повалился лицом в едва тлеющий костер, полетели уголья, взвилось облако невесомой золы. Олвис взвыл — он больше испугался, но и обжегся тоже. Раненый воин оказался более расторопен, но держать меч мог только левой рукой. Он неловко потащил оружие из ножен, и Корди отскочил так, чтобы между ним и Хагнеем оказался раненый. Воин растерялся, видя острие чужого меча перед носом. Пока он не вытащил оружие полностью, Корди вертелся, используя беднягу как прикрытие. Хагней, тяжело переваливаясь в движении, пытался добраться к верткому юнцу, но между ними неизменно оказывалась белая фигура воина Ордена.
Наконец брат решился и рванул меч. Корди взмахнул оружием и тут же отпрыгнул, чтобы не забрызгала кровь, фонтаном ударившая из распоротого горла… Пока мертвый воин оседал, медленно заваливаясь на бок, Корди успел разрубить ляжку Олвиса, который выкатился из костра и тер запорошенные золой глаза. Парень метил в голову, но Олвис успел отскочить. Хагней снова надвинулся на противника. Теперь они остались один на один, но магистр и не рассчитывал на помощь спутников. Он атаковал, широкими взмахами меча тесня тщедушного соперника. Юноша отступал. Улучив момент, Корди выхватил нож и метнул в грузного рыцаря, тот вскинул руку, защищая голову, — на нем не было шлема. Клинок лязгнул о сталь наручи, и тут Корди пошел в атаку. Магистр прозевал рывок, поскольку закрыл собственной рукой обзор и теперь пятился, отмахиваясь мечом и чувствуя, как вокруг сплетается паутина, сотканная из быстрых взмахов клинка. Острие меча распороло толстяку щеку, несколько раз скользнуло по груди и бокам… кольчугу Корди прорубить не сумел, но при каждом удачном ударе, сопровождаемом зловещим лязганьем металла, толстяк пятился. Его уверенность таяла, магистру никак не удавалось снова завладеть инициативой… он отступал, а Корди плясал вокруг грузного рыцаря, грозя то острием, то лезвием. Хагней споткнулся — и юноша кончиком меча задел левую руку магистра. Пока что Корди не рисковал приближаться и достал противника только острием, потому рана вышла неглубокой — всего лишь царапина. Добрый брат дернулся, когда сталь обожгла тыльную сторону ладони, на миг промедлил… Наконец-то парень решился сблизиться и нанес удар сверху. Хагней взвыл, когда меч юнца отсек часть щеки и наполовину срезал ухо.
Пока шла схватка, забытый Олвис отползал к кустам, где были привязаны расседланные лошади. За ним по траве тянулась широкая кровавая полоса.
Озверевший от боли Хагней кинулся к юноше, широко расставив руки, будто хотел заключить противника в медвежьи объятия. Корди легко увернулся и, когда великан летел мимо, с разворота всадил меч под мышку Хагнею. Тот проскочил, едва не вырвав оружие из рук юноши, сделал несколько шагов… из раны лилась кровь, окрашивая белый плащ…
Олвис наконец-то сумел вскарабкаться на лошадь, дернул поводья, обламывая тонкую ветку… заорал, ударил пятками в лошадиные бока… поскакал прочь… Корди проводил беглеца задумчивым взглядом, потом подошел к лежащему на спине магистру. Тот быстро слабел, исходя кровью.
— У меня нет времени на щипцы и прочее, — объяснил умирающему победитель. — Жаль.
Глаза магистра закатились, но он все еще был жив. Корди аккуратно отбросил ногой оружие Хагнея, встал над поверженным рыцарем, поднял меч, держа обеими руками… и резко опустил.

* * *

Магистр и впрямь оказался бесполезен — если он творил зло, то не из склонности к оному, а единственно из-за лености души. Ради тех крох, что истекали из остывающего тела, не стоило и нагибаться.
Корди оглядел поляну — разбросанные припасы, мертвецов. В стороне волнуются привязанные лошади. Юноша почему-то вспомнил о конях, принадлежавших добрым братьям, которых он прикончил в лесу. Уезжая, он отвязал животных и прогнал от избушки, чтобы не привлекали из леса хищников. Скорей всего, лошади сгинут в чащах… либо сумеют выйти к жилью — найдут одну из деревушек у подножия Черной Горы. Но это вряд ли, верховые лошади не приучены жить самостоятельно…
Потом Корди задумался о себе — а он приучен жить самостоятельно? Что делать сейчас? К встрече с Лордом Тьмы он не готов, нужно подобрать новое снаряжение. Брать что-либо у Хагнея юноше не хотелось, у этих все белое… Корди подумал, что здесь, на равнине, он нелепо выглядит в черной куртке мехом наружу и с белыми ножнами. К тому же последний враг сбежал. Куда? В Раамперль? Старик говорил, что в Раамперле можно обменять на монеты один из блестящих камней и купить любое оружие.
Корди подозвал коня, вскочил в седло и отправился за сбежавшим Олвисом по кровавому следу.
Показалось солнце, черная куртка на спине сразу стала горячей. Дорога все еще оставалась пустынной, Корди ехал на запад — к Раамперлю. Он не спешил, Олвис сильно опередил, но пятна крови на дороге говорили преследователю, что беглец совсем скоро свалится. Потом кровавый след исчез, а на горизонте показался дым над холмистой грядой. Корди догадался, что столько дыма может быть над большим городом. По летнему времени печей не топят, чтоб обогреть жилье. Но в Раамперле — мастерские, пекарни…
Юноша вернулся немного назад — туда, где обрывался кровавый след. Спрыгнул на дорогу, склонился, изучая следы в мягкой серой пыли. Похоже, недавно проехала повозка, колеи совсем свежие. Что ж, возможно, этому человеку повезло, и он останется жив. Старик перед смертью назвал лишь имя доброго Хагнея, и Корди убил толстяка — стало быть, этот долг он возвратил… Теперь пришла пора откликнуться на зов.
Корди въехал в Раамперль. Этот город оказался стократно больше и удивительней деревень, которые всадник миновал накануне. Юноша заставлял себя не выказывать удивления и старался не вертеть головой, разглядывая диковины. Солнце поднялось, Раамперль просыпался — по улицам двинулись люди, все больше и больше. Всадник пристроился в людском потоке, и вскоре толпа привела его на базарную площадь. Корди оглядывал торговые ряды с седла и припоминал рассказы старика о раамперльском рынке. Хромой не раз объяснял, что юноше сперва нужно будет продать камень, поэтому очень подробно описал, как отыскать лавки ювелиров.
Корди объехал базарную площадь, не углубляясь в торговые ряды, нашел улочку, примыкающую к рынку со стороны центра, высмотрел нужные вывески и спешился. Ювелир — пожилой мужчина с коротко подстриженной седой бородкой — оглядел пришельца, увиденное не понравилось. Юнец в слишком теплой куртке выглядел подозрительно. Парень слишком молод и бедно одет для богатства, каким торгуют в этих рядах.
— Чем могу служить? — настороженно произнес мастер.
Ювелир нащупал под столом веревочку и дважды потянул — подал знак охраннику, чтобы был наготове. Если бы он дернул один раз, это было бы сигналом об опасности.
— У меня есть камень, очень ценный, — спокойно произнес Корди.
— Желаете продать?
— Если цена будет подходящей, — юноша прошел к столу и положил перед ювелиром изумруд.
— Неплохой камень, — осторожно заметил мастер, разглядывая товар.
— Хороший камень. Если вам хочется его купить, назовите цену.
Ювелир задумался. Потом назвал сумму. Корди не разбирался в ценах на изумруды, но знал принцип. Поэтому назвал свою цифру — ровно на четверть больше. Так его научил старик. Ювелир принялся объяснять, что именно сейчас цены на изумруды падают, называл какие-то причины, заговорил о тонкостях обработки…
— Этот камень неплохо огранен, — заметил Корди и протянул руку, — мастер, я не торговец, просто мне нужны деньги. Если хотите купить мой камень, цена названа.
Ювелир был не глуп, он уже догадался, что пришелец не разбирается в самоцветах, но почему-то назвал стоимость камня, близкую к средней. В общем-то, цифра, предложенная юношей, была приемлема… Поэтому мастер назвал новую цену — немногим ниже той, которую просил Корди. Юноша подумал и согласился. Ювелир попросил подождать снаружи, ему нужно достать деньги, такую сумму он не держит под рукой. Молодой господин должен понимать, что, поскольку речь идет о немалых деньгах… Корди кивнул — он понимает. И вышел, прихватив свой камень. Обращение «молодой господин» оставило его равнодушным.
Немного погодя ювелир пригласил клиента.
Снова осмотрел камень — тот ли, нет ли обмана? Потом принялся выкладывать на стол столбики серебряных рейкеров. Корди сосчитал монеты и сгреб со стола. Кивнул мастеру и собрался уходить.
— Приятно было иметь с вами дело, молодой господин, — произнес на прощание ювелир, — если надумаете продать что-нибудь еще… в таком духе… Словом, если что, обращайтесь ко мне. Буду рад увидеть вас снова. Если позволите, я хотел бы дать вам совет — смените платье. И эти ножны — они когда-то принадлежали человеку из братства.
— Благодарю за совет.
Корди и сам понимал, что ему следует изменить внешность. В Раамперле он не видел людей, наряженных в одежду из меха, поэтому юноша отправился туда, где торговали одеждой. Миновал начало ряда, его не привлекали дешевые тряпки. В лавках, где продавались добротные дорогие вещи, Корди встретили настороженно. Поговорка «по одежке встречают» здесь действовала даже более, чем где бы то ни было, но серебро Корди примирило купцов с его неказистой курткой. Юноша, не смущаясь, тут же переоделся в чистое. Свои прежние одежки он скрутил в тугой ком, обмотал курткой и прихватил с собой.
Потом юноша направился в оружейный ряд. Здесь его принимали радушно — к тому располагала новенькая одежда. Корди приобрел легкую кольчугу, шлем, пояс с ножнами — все черного цвета. Меч, принадлежавший убитому орденскому брату, по-прежнему казался юноше вполне подходящим оружием. Луки местного производства не произвели на Корди впечатления. Выглядели они внушительно, что называется — товар лицом… но по убойной силе ничуть не превосходили старое охотничье оружие, которое юноша оставил в лесной избушке. Оружейник, торгующий луками, объяснил, что теперь, дескать, в моду входят арбалеты, и показал новый образец — с воротом.
Корди попробовал, покрутил рукоять… пожал плечами и вернул оружие хозяину. Он предпочитает старый добрый лук. Потом они немного поболтали с оружейником, мастер удивился, что столь юный господин хорошо разбирается в тонкостях военного ремесла…
Распрощавшись с дружелюбным оружейником, юноша отправился к реке. Для этого пришлось пересечь базар. Конь Корди медленно брел в толпе, вокруг двигались люди, орали, толкались, обменивались шутками и беззлобной руганью… Юноша подумал, что видит здесь больше людей, нежели ему встретилось за всю жизнь… от криков разболелась голова — и Корди почувствовал облегчение, когда выбрался на пристань. Здесь тоже было людно, сновали грузчики… подошла барка, шкипер заорал. Полуголый грузчик принял конец, моряк крикнул, что ему потребуется полудюжина людей, чтобы разгрузить. Грузчик, наматывая канат на кнехт, назвал цену, шкипер ответил бранью — слишком дорого…
Корди миновал суету на купеческой пристани, проехал дальше вдоль берега. Отыскав спокойное местечко, вытащил белый пояс с ножнами, обмотал ремнем скрученную в ком меховую одежду, стянул покрепче — и, размахнувшись, зашвырнул в мутную воду Боделя. Прошлое Корди, хлюпнув, ушло на дно… Юноша подождал, пока исчезнут круги, потом развернул коня. Теперь нужно было пересечь базар в обратном направлении. Чтобы избежать суеты и гвалта, Корди выбрал широкий ряд, где людей было немного. Свернул в проход между странными клетками… и ощутил отчетливый запах зла.

5

Когда Бремек таинственным голосом сообщил брату Астусу, что вот-вот выследит волка, тот окинул охотника скучным взглядом и кивнул.
— Брат Бремек, мы не сомневались, что вам удастся. Я хочу сказать, братья верят в ваш талант ловчего. Когда собираетесь указать нам зверя?
Щекотливый момент. Охотник начал издалека:
— Я пока не готов. Видите ли, добрый брат, с оборотнями всегда непросто… Я пытался представить себе, что бы делал сам, будь волком, где бы прятался и когда выходил на промысел…
Бремек замялся, как будто подбирал нужные слова. На самом деле разговор он продумал заранее.
— Дело осложняется тем, что Раамперль — очень большой город. Боюсь ошибиться и указать на невиновного.
Глава представительства нахмурился, и Бремек торопливо пояснил:
— Не поймите превратно! Я не тревожусь за свою репутацию, но не хотелось бы, чтоб пострадал престиж Ордена. Я замечаю, на братьев и без того косо смотрят, попрекают любой мелочью! К тому же, если я ошибусь, волк почует опасность, затаится или, чего доброго, вовсе сбежит! Нет, бить нужно наверняка. Покончить с нечистью единственным ударом. И еще, думаю, будет правильно, если мы дождемся магистра. Добрый Хагней — великий воин, он сумеет управиться со зверем.
— У нас здесь найдется достаточно храбрых опытных братьев, чтобы самим совладать с волком, — заметил Астус.
— Это верно. Не будь иного выхода, я бы сам выступил против твари, хотя бы и в одиночку, — Бремек прекрасно понимал, что Астусу хочется присвоить честь победы себе и тем самым укрепить собственный авторитет в Раамперле, да заодно и в Ордене. Следовало отговорить доброго брата, но мягко. — Но что, если нас постигнет неудача? Представьте, я нахожу подозреваемого, мы говорим ему: «Ты оборотень». А если он станет хладнокровно отпираться, мол, ни при чем, знать ничего не знает… что тогда? Как мы тогда будем выглядеть?
— Я полагал, существуют способы распознать оборотня…
— Существуют. Я знаю несколько… но ни одного совершенно надежного. Все строится на том, что, будучи приперт к стене, зверь выдаст себя. Но что, если нет? А если за дело возьмется добрый Хагней, ответственность ляжет на его плечи. И если магистр появится через день после того, как мы упустим зверя, будет крайне обидно. С другой стороны, добрый Хагней непременно отметит ваше прилежание и рассудительность, если последуете моему совету.
Бремеку не хотелось высказывать столь откровенно и обещать от имени Хагнея, что тот останется доволен действиями Астуса, но зато теперь рыцарю будет трудно отказаться. Глава представительства понял намек и кивнул. Если все пройдет успешно, Хагней рассердится, что его не дождались. Если же по какой-либо причине охота на оборотня окажется неудачной, ответ держать Астусу. Это будет и вовсе скверно. Зато, если послушаться Бремека, Хагней доложит в Доме Света о том, как успешно справляется добрый Астус со своими обязанностями…
— Согласен, — молвил рыцарь. — Дождемся магистра. Но у вас уже сейчас есть подозрения? Какие-либо догадки?
Бремек снова напустил на себя таинственный вид. Он уже высказал и то, что соответствовало действительности, и некие надуманные, хотя и правдоподобные вещи, — ловчий хотел тянуть разговор, чтобы дать Астусу время подумать и принять верное решение.
— Пока что ничего конкретного, но, пытаясь влезть в волчью шкуру, представить себя на месте зверя, я насобирал множество мелких улик! Я могу сказать наверняка, что волк нападет через два-три дня.
— Значит, два или три дня? — уточнил Астус. — Мне это не нравится. Нас опять станут попрекать бездействием. Весь город будет взбудоражен.
— Ничего, — Беремек развел руками. — Мы возьмем оборотня, когда возвратится добрый Хагней. Если магистр объявится раньше, мы рискнем — под его ответственность, а? Если добрый брат задержится и волк успеет еще раз напасть, мы еще быстрей найдем его по горячему следу. У него будут припрятаны улики, унесенные с места последней охоты. Понимаете, добрый брат? Тогда ему не отвертеться, даже если он не выдаст себя, изменив внешность.
В конце концов Астус согласился и признал правильным, что руководить поимкой зверя станет Хагней. Бремек больше не рисковал показываться на глаза Гроду — пусть оборотень потешится в последний раз, пусть получит кровавый обед… На старых невольников и на будущую жертву волчьей охоты Бремеку было плевать. Его интересовало лишь удачное завершение операции, задуманной Архольдом. В итоге Бремек подтвердит свою репутацию великого ловчего, Хагней заработает авторитет и сможет лучше поддержать призыв Архольда к войне со Спасителями Мира. Оставалось только дождаться доброго Хагнея…
Бремек высчитывал дни, необходимые на дорогу к Черной Горе и обратно, прикидывал, когда возвратится магистр, и заранее ругал незадачливых следопытов, отправившихся с Хагнеем. Что, если эти растяпы не сумеют быстро найти хромого охотника? Если магистр не вернется к приходу партии невольников, будет скверно… Волк расправится с каким-нибудь бедолагой, ограбит жертву и приготовится купить партию живого товара. Конечно, у него дела идут неплохо — он покупает невольников, не торгуясь, потому что расплачивается добычей. Вот и в этот раз отдаст награбленное северянам, которые пригонят рабов…
Ловчий засел в представительстве и не показывался наружу. Мерил шагами отведенную ему комнатушку на втором этаже, рассматривал карту… После беседы с Астусом прошел день, наступил второй. Бремек прикинул — сегодня волк доест стариков. Самое позднее — завтра.
Ловчий собрался послать кого-нибудь из подручных на рынок, проверить, как там Грод. Но не рискнул довериться оруженосцу, сходил сам. Клетки были пусты, домик сутулого работорговца заперт. Это ни о чем не говорило — Грод сам толковал, что намерен отлучиться по делам… Бремек вернулся в представительство. Оказалось, его ждет брат Астус.
— Не хотите ли в ожидании доброго Хагнея немного развлечься? — потирая руки, осведомился рыцарь.
Улыбка Астуса Бремеку не понравилась, ловчий заподозрил, что у главы представительства на уме какой-то подвох. Поэтому охотник осторожно спросил:
— Что за развлечение?
— Тайное логово змеепоклонников! — Улыбка доброго брата сделалась шире. — Возьмем с поличным!
Бремек смерил собеседника взглядом и решил, что тот искренне рад. Возможно, ему по душе, что удастся продемонстрировать успешную операцию гостю из Дома Света.
— Идемте! — пригласил Астус. — В самом деле, это может оказаться занятным. Ничего общего с вашими обычными обязанностями. Такое… ну, скажем, совершенно городское дело. Вот увидите, это развлечение и ничего больше.
Ловчий пожал плечами и согласился. Астус счел, что для ареста почитателей Повелителя Тьмы потребуется с десяток воинов. Бремек на всякий случай надел кольчугу и прихватил меч. Остальные тоже вооружились. Волнения никто не выказывал, как будто дело и впрямь рутинное.
По дороге глава представительства рассказал: поступил донос от постоянного осведомителя. Здесь, в городе, свои правила охоты. Удачлив не тот, кто умеет распутать следы, а тот, кто вовремя расставит своих людей — верней, подыщет падких на монету пройдох, не гнушающихся доносить. Нужно только знать, где, в какой компании заиметь оплаченного человечка.
— Противно, конечно, — поспешил вставить Астус, когда гость скорчил кислую мину, — частенько приходится иметь дело с отребьем! Но зато — результат! Да…
— Результат важней, — согласился Бремек. — К сожалению, Орден вынужден довольствоваться малым и не брезговать доносами, от кого бы они ни исходили. Вот если бы…
Охотник собирался снова намекнуть, что, дескать, если бы во главе Ордена встал муж решительный и мудрый, братство могло бы осуществить куда более значительные дела… но Астус был увлечен собственной операцией и тут же подхватил:
— Именно! Именно так! Зато люди, которых мы нынче схватим, — не отребье! О нет! Представители лучших семей Раамперля, вот как…
— Лучших семей? — Бремек насторожился. — В городе заговор?
— Нет-нет!.. Сейчас сами увидите, мы на месте. Добрый Бремек, держитесь позади. Здесь нет нужды в доблести, все закончится очень быстро.
Процессию в белых плащах встретил невзрачный мужчина с испитым лицом — доносчик.
— Добрый Астус, они на месте! Наверняка начали!
Человечек был возбужден и, похоже, пьян. Он нервничал, то и дело без нужды озирался и избегал глядеть в глаза.
— Отлично, — глава представительства снова потер руки. Видимо, привычный жест — Бремек частенько замечал, как Астус потирает руки.
— Не изволите ли вознаградить?.. — Доносчик подобострастно согнулся перед Астусом и звучно шмыгнул носом.
— После! — бросил рыцарь. — И вали отсюда, нас не должны видеть вместе.
— Но…
— Ты же знаешь, я не обману. Встретимся после, — голос доброго брата прозвучал сердито, так что доносчик поспешил убраться, бормоча, что, конечно, верит доброму Астусу, словно родному батюшке.
Рыцарь не стал слушать и даже не глянул вслед шпиону. Он напомнил ловчему породистую легавую, которая только взяла след, — Астус не замечал ничего, кроме добычи. Глаза блестят, ноздри раздуваются…
— Вот здесь! — глава представительства указал Бремеку здание.
Добротный дом, три этажа, под коньком крыши — массивная балка с блоком. Рабочая поверхность блока поблескивает, значит, им частенько пользуются. Судя по всему, здесь живут обеспеченные люди. Весьма и весьма обеспеченные.
— В самом деле, в подобных домах и должны проживать лучшие семейства Раамперля… — пробормотал Бремек.
— Так оно и есть, — кивнул рыцарь.
Затем Астус принялся раздавать приказы, отрядил троих к черному ходу, Дорчику с оруженосцем велел остаться перед дверью, когда он с остальными войдет в здание… К удивлению Бремека, глава представительства напомнил братьям об уважении, которое надлежит проявить к хозяину и хозяйке дома. Охотник удивился, но решил не задавать вопросов — ему посулили, что все вскоре разъяснится, значит, нужно подождать.
Астус постучал и отступил на шаг. Дверь открыла дородная женщина. Ее наряд, как и фасад здания, свидетельствовал о достатке.
— Почтенная, прошу простить, — решительно объявил рыцарь. — Мой долг и служба Свету обязывают… К сожалению, вынужден нарушить покой этого дома!
Глава представительства шагнул в дверь, женщина попятилась, бормоча, что, дескать, ничего не понимает, что дома лишь она и сын, да еще прислуга… Муж, как обычно, в мастерских… Астус оттеснил хозяйку от входа, чтобы вошли воины в белом. В прихожей сразу сделалось тесно.
Растерянной женщине рыцарь объявил, что она может отправить за мужем кого-нибудь из прислуги, и даже лучше, если хозяин будет присутствовать.
— Но что случилось?
— Вскоре я дам все ответы. Где ваш сынок?
— У себя, с друзьями. К нему пришли гости… Комната Лейстера на втором этаже, я провожу.
— Благодарю, — склонил голову Астус. — А как пройти к подвалу?
— Мы не пользуемся подвалом, все храним на чердаке.
— Но подвал у вас есть, — заметил глава представительства. — Наверное, вон там выход на лестницу?
Рыцарь указал вдоль коридора. В полумраке Бремек в самом деле разглядел дверь.
— Да, но подвал заперт, а комната Лейстера…
Астус, не слушая, устремился к входу в подвал. Толкнул — и дверь легко отворилась. Не раздалось ни звука, петли оказались хорошо смазаны. Странно для подвала, которым давно не пользуются! Рыцарь приложил палец к губам, потом поманил хозяйку. Все прислушались — из подвала доносился голос. Слов было не разобрать. Астус кивнул своим — и первым канул в темноту. За ним последовали двое в белом, следом пристроился Бремек. Они спускались медленно и осторожно — и постепенно звуки становились отчетливей.
— …Приди и дай нам силу… дай нам злую силу… — бормотал молодой ломкий голос.
Бремек решил ничему не удивляться и ждал развязки. Вот белые плащи впереди замерли… Астус рывком распахнул дверь, лестница осветилась скудным светом… Рыцарь бросился внутрь, соратники — следом. Ловчий, не зная, что ждет внизу, на всякий случай приготовил нож… Охотник ворвался в полумрак, перед ним метались люди и тени, пламя свечей, горящих в глубине низкого помещения, трепетало. Орденских легко было отличить по белым одеяниям. На Бремека бросился человек, замахнулся… Ловчий выбросил руку навстречу, метя в лицо… но разглядел, что перед ним подросток, и успел развернуть оружие в руке — так что удар пришелся рукоятью, а не лезвием. Под кулаком мягко чавкнуло, парнишка завизжал и присел, хватаясь за голову… Потом в подвал спустились еще двое белых, у этих были факелы, за ними пришла хозяйка.
Астус выстроил пленных вдоль стены — все сопляки, не старше шестнадцати. Один хныкал и держался обеими руками за разбитый рот, остальным повезло больше — их схватили местные члены братства, эти работали аккуратней, чем Бремек. Трое мальчишек и девушка. Одеты в темные камзолы, на девчонке — темно-синее платье. Конечно, вырядиться в черное было бы слишком вызывающе, сопляки не хотели привлекать к себе внимание, но одежки выбрали потемней. Девушка казалась бледной даже в теплом оранжевом свете факелов. Бремек решил, что дуреха пользуется пудрой, чтобы больше походить на этакую леди Тьмы. Астус велел позвать хозяйку.
Оглядев молодых людей, ловчий двинулся по подвалу. Низкий широкий зал когда-то наверняка служил хранилищем, но теперь был заброшен. Наверное, из-за сырости. Стены поросли мягкими пластами мха, под потолком и в углах скопилась плесень.
Большая часть обширного зала тонула во мраке, освещена была лишь площадка у двери. И запах был соответствующий — в подземелье воняло гнилью, ароматов разложения не могли перебить даже запахи, источаемые самодельными свечами. Точно ведь что-то в воск подмешали, маленькие паршивцы.
Свечи горели на алтаре. Охотник принюхался — странный запах, исходящий от плавящегося воска, показался смутно знакомым.
Между свечей стояла статуэтка в локоть высотой — Повелитель Тьмы с раскинутыми крыльями и широко разинутой пастью. Дешевка, грубая работа. Кстати, подобные штучки запрещены.
Глава представительства принялся выговаривать женщине — мол, такие почтенные люди, а сынок — вот чем увлекся… Свечи вонючие, алтарь… Кровь, что ли, в воск подмешали? Хозяйка оправдывалась… кто же мог подумать? Лейстер славный мальчик, тихий… никогда ничего этакого за ним не наблюдалось…
Потом явился отец змеепоклонника, цеховой старшина. Этот сперва стал орать о беззаконии, но, увидев, что братья отыскали в его доме истинное капище Тьмы, сник и в конце концов принялся униженно умолять доброго Астуса, чтобы простил негодного мальчишку, доверил наказание отцу, а уж он, а уж он!.. Рыцарь держался вежливо, но твердо. Малолетних змеепоклонников он забирает в представительство, чтобы провести допрос, как полагается. Нет, нет, никаких строгостей — ничего сверх положенного по закону. Нынче к вечеру родители смогут получить грешное чадо в целости и сохранности…
На обратном пути Астус перестал притворяться невозмутимым и радовался открыто. Он шагал во главе процессии, за ним воины вели арестованных злодеев, а добрый брат обеими руками прижимал к груди злополучную статуэтку Повелителя, обернутую мешковиной.
Когда в представительстве сопляков увели в подземелье (тот, которому Бремек разбил лицо, рыдал взахлеб), Астус заявил:
— Папашам придется сделать щедрые пожертвования Ордену! Вот так, добрый Бремек, приходится нести службу здесь, на юге.
— Да, я расскажу в Доме Света о вашем усердии, — кивнул ловчий. — Но согласитесь, как это мелко! Мальчишки, их дурацкие церемонии… детские игры!
— Конечно, конечно… и чего им не хватает?.. Богатые, сытые, дети солидных членов раамперльской общины… Нет бы играть в добрых братьев! Они всегда тянутся к Тьме, сейчас это игра, но доведись маленьким бездельникам повстречаться с истинным искушением — нетрудно предугадать, с каким восторгом они отдадутся мраку! Зачем обращаться ко злу? Глупость какая-то…
— Похоже, это в человеческой природе, — пожал плечами ловчий. — У детей выходит наружу, а после, повзрослев, они привыкают держать темное начало в узде. Впрочем, это мелочи… Ручаюсь, собиратель не нашел бы в подвале, чем поживиться. Истинного зла в мальцах нет.
— Да, собиратель… Знаете, добрый Бремек, мы ведь следим постоянно, ищем следы тайной организации… Ну, той, что воспитывает будущих собирателей. Кажется, должен существовать серьезный заговор, сообщество опасных изощренных злодеев. А попадаются всегда вот такие! Сытенькие.
Последнее слово Астус произнес с настоящей ненавистью, и Бремек решил, что детство рыцаря было тяжелым. Пожалуй, добрый брат втайне наслаждается, когда удается испортить жизнь вот таким, как этот цеховой старшина, его толстуха жена и сынок — маленький негодяй в нарядном костюме. Ловчему стало скучно.
— Что ж, поздравляю, все сладилось замечательно, — заявил он. — Но мелко… это мелко! Представьте, как зашумит город, когда нам удастся изловить оборотня!
С тем ловчий отправился к себе, но едва завалился на кровать, в дверь постучали — громко, настойчиво. Бремек, мысленно посылая пришельца к Тьме, отворил.
Оказалось, явился Кервин. Парнишка, задыхаясь и разевая рот, пытался вымолвить слово, но от волнения никак не мог сказать. Наконец выдавил из себя:
— Идемте… добрый брат… вниз! Беда!
По виду парнишки было ясно — речь идет не о сопляках, играющих в змеепоклонников.
— Волк? — вскинулся Бремек. Какая еще беда может случиться, если зовут его?
— Идемте, прошу вас, добрый брат…
Ловчий поспешил за Кервином вниз. Возле входа толпились братья в белых плащах. При появлении Бремека они расступились, ловчий увидел на лавке распростертое тело — мужчина с выпачканным лицом. Ногу стягивали свежие бинты, а щеки под слоем сажи были неестественно бледными. Раненый показался Бремеку знакомым, но где они встречались, ловчий не припоминал.
— Это Олвис, — сказал Астус.
— Олвис, проводник, — добавил красноносый Дорчик. — Они с напарником сопровождали доброго Хагнея… на восток. Его только что привезли торговцы, подобрали на дороге. Он истекал кровью, сказал, на них напали.
Бремек рухнул на колени рядом с бесчувственным проводником и схватил за грязную куртку.
— Где добрый Хагней? Где он? Он жив?
Маска из крови и золы на лице Олвиса зашевелилась и пошла трещинами.
— Напали… у дороги… — Раненый захрипел, один из братьев поднес к запекшимся губам чашку с водой. Другой приподнял раненому голову. Тот хлебнул из чашки и заговорил яснее: — Пять или шесть лиг до поворота к замку Алхоя. В кустах. По правую руку от дороги. Ищите в кустах… Там добрый Хагней…
Бремек вскочил:
— Ну, чего глядите! На коней! Скорее!
В этот миг Корди въезжал в базарные ряды, отыскивая лавку ювелира…

* * *

В представительстве началась суматоха, братья поспешно хватали оружие, грумы седлали и выводили лошадей. Бремек в числе первых вскочил в седло и велел остальным догонять, а сам во главе полудюжины воинов братства заторопился к перекрестку, о котором говорил раненый. В Раамперле спешить не получалось, улицы были полны прохожих. Люди с удивлением глядели на воинов в белом и гадали, что послужило причиной спешки. Обычно добрые братья держались с достоинством и никогда не торопились.
Оказавшись вне города, ловчий пустил коня галопом. Спутники — за ним. Время от времени приходилось придерживать лошадей — путь перекрывали повозки. Следов на дороге Бремек не искал, их давно затоптали, он упрямо скакал на восток. Потом его окликнул пожилой брат — мол, до ближайшего поворота к владениям Прекрасного Принца осталось совсем немного.
— Здесь много таких перекрестков? — удивился ловчий, натягивая поводья. — О котором говорил этот олух?
— Впереди еще два! — отозвался добрый брат. — Олвис мог иметь в виду любой!
Бремек, страшно ругаясь, свернул в кусты. Конь ловчего побрел среди зарослей, раздвигая ветви массивной грудью. Проезжие озирались, удивленно разглядывали белые фигуры, движущиеся в стороне от дороги сквозь кустарник.
Обыскали обочину, никого не нашли и снова выбрались на дорогу. Тут подоспели братья во главе с Астусом.
— Здесь ничего, — бросил Бремек, — это случилось дальше.
Вместе поскакали по дороге, миновали деревни, поля… потом Бремека снова остановили. До следующего перекрестка осталось несколько лиг. Белые всадники с ходу вломились в заросли и почти сразу обнаружили стоянку Хагнея. Отличился расторопный Кервин. Паренек первым приметил разбросанные угли и два неподвижных тела в белом, вокруг каждого растекалась багровая лужа. Кровь уже подсохла. Лошади убитых оставались привязанными к кустам и уже успели выщипать траву, до какой могли дотянуться.
— Эй, сюда! — позвал молодой воин.
От его крика стая ворон, уже успевших приступить к трапезе на мертвых телах, снялась с места и с хриплым ором взмыла над зарослями.
Кервин спрыгнул на землю и подошел к Хагнею. Великий воин лежал, широко разбросав руки. Его оружие валялось поблизости… Юноша стащил шлем и вздохнул. Стали съезжаться братья… подъехал Бремек, рявкнул:
— Никому не подходить!
Ловчий хотел осмотреть следы. Воины Ордена торопливо попятились, а охотник, не глядя, сунул поводья первому попавшемуся доброму брату и двинулся к телам, внимательно глядя под ноги и осторожно ступая туда, где на земле не было отметин. Первым делом он осмотрел меч Хагнея. Осторожно поднял, повертел перед глазами, провел пальцем по кромке и удивленно качнул головой.
— Что, брат Бремек? — спросил сверху Астус. Глава представительства остался в седле, не стал спешиваться.
— Похоже, бой был недолгим, — ответил охотник. — Магистр успел нанести несколько ударов. На лезвии крови нет, он никого не сразил и даже не задел… Не похоже на доброго Хагнея…
Бремек воткнул меч в дерн и подошел к мертвецу. Над телом он не стал задерживаться — характер ран был таков, что определить по ним что-либо не представлялось возможным. Разве что — тот, кто рассек магистру лицо, уступал покойному ростом, удар нанесен не сверху. Не удивительно, Хагней был очень крупным мужчиной. Бремек, старательно избегая ступать в кровавую лужу, двинулся по спирали, постепенно расширяя круги и удаляясь от мертвеца. Над вторым трупом задержался ненадолго, осмотрел и пояснил:
— Этого, похоже, прикончили быстро. Он был ранен в руку несколько дней назад, повязка старая. Только и успел, бедняга, что левой рукой выхватил меч…
Потом ловчий оглядел разбросанные ветки и уголья из костра, пояснил: «Здесь ранили проводника». Наконец Бремек обошел поляну, встал рядом с лошадьми, принадлежавшими мертвецам… Добрые братья ждали пояснений, но охотник молчал.
— Что скажете, брат Бремек? — снова окликнул охотника Астус. — Есть какие-либо улики?
— Странное дело…
— Что именно?
— Похоже, убийца был один. Не думал я, что кому-либо под силу в одиночку справиться с добрым Хагнеем…
В этот миг Корди, влекомый запахом зла, отыскал позади клеток домик, принадлежащий почтенному купцу Гроду.

* * *

Юноша почувствовал беспокойство. Зов, что привел его сюда, оказался очень сильным. Хромой охотник, воспитавший Корди, и тот скопил не больше… а он был стар и давно занимался собирательством. Нечто, скрывавшееся в здании, могло оказаться опасным противником, оно исходило злобой, а в бою, как правило, побеждает не тот, кто сильней, а более злой.
Однако ощущение зла, струящееся из дома, не пугало собирателя, напротив — влекло сильней. Корди ударил ногой в дверь. Засов выдержал. Юноша ударил еще, потом бросился на дверь плечом, замок хрустел, но не поддавался. Тогда Корди вытащил нож и стал методично всаживать в дверь около замка. Сейчас бы ему больше пригодился топор, но топора под рукой не было.
Между ударами юноша расслышал шорох внутри. Еще бы, он так шумит, что опасное существо, исходящее злой силой, не могло не услышать. Под лезвием откололась длинная щепа, Корди ухватил левой рукой, оторвал — и снова принялся бить острием. Теперь пошло быстрее, древесина слоилась, раскалывалась…
— Эй, парень, ты что творишь! — окликнули издали.
Корди не ответил, сосредоточенно добираясь к замку. Зло внутри наливалось свинцовой тяжестью, гудело, как натянутая струна, и смердело потным страхом. Чем больше ярилось существо в доме, тем сильней Корди тянулся к нему. Собственное зло наливалось в груди юного воина холодным черным огнем. Он рассадил костяшки пальцев, но даже не заметил, что по пальцам течет кровь. Человек, заметивший юношу, не унимался, но и приблизиться не решился. Орал издали, что приведет людей, потом крики прекратились — должно быть, в самом деле побежал за подмогой. Корди заметил, что под клинком проглядывает металл. Перевернул нож в руке и ударил рукоятью.
Потом отступил на шаг и вытащил меч. Примерился и врезал сапогом, потом еще и еще. Дверь противно хрустнула, затем громче и пронзительней, замок выламывался из истончившейся доски. По свежей древесине — там, где юноша поработал ножом, — пошли трещины. В отдалении послышалась перебранка. Где-то за рядами клеток и складов шумел раамперльский базар, но сейчас приближались сердитые мужские голоса. Корди выдохнул и ударил изо всех сил. С треском лопнула доска, замок загремел и вывалился из креплений… Корди оттолкнул дверь и бросился внутрь. Из темноты навстречу метнулась тень, юноша взмахнул мечом, сталь заскрежетала по стали — оборотень нападал в человеческом обличье с оружием в руках. Корди сместился от проема, он уже различал движение в темноте и стремительно атаковал. Оборотень отступал, похоже, он не слишком ловок в обращении с оружием. Юноша пригнулся, прыгнул в сторону и ударил низко, над самым полом. Клинок рассек плоть, рана была неглубокая, но противник взвизгнул и выронил оружие. Корди заметил, что темная фигура в глубине помещения горбится и сминается, как комок глины.
— Эй, Грод! — громко заорали снаружи, у самой двери.
— Мастер Грод, ты там?
— Что происходит?
— Кто это?
Перед сломанной дверью собралась порядочная толпа, но лезть внутрь никто не решался, все стояли и звали хозяина. Обычно так и бывает.
— А ну тихо! — прикрикнул снаружи низкий голос. — По-моему, там дерутся, а я ничего не слышу, Тьма вас возьми!
Корди не слушал голосов снаружи, он следил за меняющимся противником. Тот присел совсем низко, собрался… хрипло рыкнул и прыгнул на юношу. Корди увернулся, но теперь уже с трудом — обладатель темной души стал действовать куда стремительней, чем прежде. Зверь даже успел задеть бок Корди лапой, когти скользнули по кольчуге. Его злоба была велика, она распирала волосатую грудь, рвалась рычанием между острых треугольных клыков, изливалась из пышущей жаром пасти.
Юноша отступил к стене и приготовился. Враг сделался быстрым и ловким, но он не привык драться в ограниченном пространстве. Корди ждал нового прыжка — и когда волк бросился в атаку, резко опустился на пол… откатился в сторону, взмахивая мечом над собой. Волчья туша ударилась о стену, на миг будто прилипла к доскам — и тут ее настиг меч Корди. Волк с мягким тяжелым шлепком свалился на пол, Корди успел еще раз всадить клинок — на этот раз удачней, острие прошло между ребер. Тварь взвыла, бросаясь наружу. Корди метнулся следом.
Зрители с криками бросились врассыпную — на пороге показалось невероятное существо — полуволк-получеловек. Тварь горбилась, она с трудом держалась на задних лапах, налитые кровью злобные глазки пылали, словно угли, из-под тяжелых надбровных дуг… Зверь зарычал вслед разбегающимся горожанам. Корди ухватил его за длинную шерсть на загривке и втащил обратно — в темноту. Ударил в бок, выдернул клинок, потом ударил снова… Тварь со стоном осела на пол…
— Отдай мне свое зло…

* * *

Корди поглощал злобу, исходящую из трупа с остатками тепла, пока не вытянул до капли. Потом отнял ладонь от распростертого тела и поднес к глазам. Пальцы дрожали, из ссадин на внешней стороне ладони сочилась кровь. Юноша опустился на колени. В пустой комнате царил полумрак, единственным источником света служила приоткрытая дверь, оборотень накануне запер ставни, изображая, будто уехал из города. Свет в проеме то становился ярче, то мерк — снаружи толпились люди, кое-кто, осмелев, подходил к самой двери и пытался разглядеть, что происходит в доме, но войти охотников не находилось. Горожане только отпихивали друг друга да бранились. Хриплый голос, поминутно призывающий Тьму, был громче всех…
— Вот видишь, старик, теперь я настоящий собиратель, — едва шевеля губами, беззвучно прошептал Корди.
Он хотел вызвать в памяти образ хромого отшельника, нащупать внимание покойного, найти что-то теплое, знакомое… хотелось, чтобы старик знал — усилия, затраченные на маленького найденыша, не пропали втуне, хромой вырастил собирателя, исполнил то, к чему стремился. Старику было бы приятно… Ты слышишь, ворчун? Бесполезно — память молчала. Корди помнил только внешность — сутулый калека со шрамом, пересекающим лицо, хмурый, настороженный… Прошлое не хотело откликаться на зов, не желало знать ничего доброго. Память о старом охотнике теперь имела единственную ипостась — комок холодного зла в груди, где-то под сердцем. Этому злу были безразличны благодарность и сочувствие.
Корди не знал, хорошо ли, что так выходит… но старик готовил его именно к этому? Разве не таков должен быть собиратель?
Свет померк — обладатель хриплого голоса заглянул внутрь.
— Эй, кто здесь? Есть кто живой?
— Волк умер, — ответил Корди, — можно входить.
Человек перешагнул порог и остановился. Его тень отчетливо нарисовалась в светлом прямоугольнике на полу. Потом свет померк, за спиной хриплого толпились остальные, страх в них боролся с любопытством, и, как всегда, если нашелся первый, другие делались смелее. Хриплый мужчина, осторожно ступая в темноте, прошел к окну, нащупал задвижку и со скрипом распахнул ставни — в помещение хлынули солнечные лучи, в столбе света заплясали золотые пылинки, взлетали в потоке теплого воздуха над волчьей тушей и, медленно кружась, отправлялись в странствие по комнате…
— Эй, да ты в самом деле убил зверя! — хрипло рявкнул горожанин и шагнул к трупу. От его движения пылинки закружились быстрее, скручивая спирали и замысловатые петли. — Люди, оборотень мертв!
Этот крик послужил сигналом — толпа качнулась, впихивая в дом работорговца тех, кто оказался ближе к двери. Люди входили, нарочито громко — чтобы заглушить волнение и страх — переговаривались, кто-то отворил второе окно, несколько человек пересекли комнату, хриплый заглянул в соседнее помещение, позвал остальных.
Корди поднялся, звякая кольчугой, вытер клинок о шкуру на волчьем загривке и вложил меч в ножны. Вслед за горожанами прошел во внутреннее помещение, там уже нашли люк, но открывать не решались. При появлении юноши люди расступились, тыча пальцами в люк и невнятно объясняя, что там, возможно, прячется еще кто-то. Собиратель пожал плечами, вытащил меч и велел открывать люк.
— Нужно свечу, лампу! — догадался кто-то.
Горожане стали ходить по комнате, отыскивая светильник, кто-то нашел огарок в щербатой глиняной плошке, у кого-то оказалось кресало… Высекли огонь, тот, у кого была свеча, робко протянул ее Корди. Люк распахнули, показались уходящие вниз ступеньки. Лестница была пологой, из свежей древесины, ее волк устроил недавно взамен старой, слишком крутой для звериного обличья — остатки старых, почерневших от сырости досок еще виднелись рядом с новыми. Корди не сомневался, что опасности нет, его чувства молчали, поэтому юноша хотя и вынул меч, но по лестнице пошел быстро, не приглядываясь. Огонек в его руке дрожал, заставляя тени плясать на сырых сводах. Оборотень расширил старый подвал — теперь это было обширное помещение, куда больше, чем обычный погреб под городским домиком. Здесь не имелось мебели, только здоровенная дубовая колода, к которой цепями был прикован старый невольник. Он был жив, но перепуган до такого состояния, что уже ничего не соображал. Застывший взгляд был прикован к остаткам кровавого пиршества зверя — обглоданные изломанные кости были разбросаны по земле, покрытой запекшейся кровью. Крови здесь пролилось много, слой за слоем напитали земляной пол и стены.
Глаза старого невольника казались присыпанными пылью. Бедняга замер и мелко дрожал, к смраду крови и гниения в подвале примешивался запах мочи.

* * *

Корди подошел к узнику и поднял свечу перед его лицом. Старик моргнул, но по-прежнему пялился перед собой, мелко трясясь. В подвале было прохладно, но дрожал невольник не от холода. Огонек отклонялся из-за его дыхания, но старик не реагировал на свет. Корди потрогал цепи, нащупал замок. Когда юноша оставил оковы, звенья, позвякивая, скользнули по телу старика — тот оставался в прострации.
Корди полез обратно, его встретили напряженные взгляды горожан:
— Ну что там, что?
— Там он обедал. Поищите, где-то должен быть ключ от цепей. Старика нужно освободить. Или молоток, клещи, найдите что-нибудь…
— Старика? — мужчины переглянулись. — Там человек? Он жив?
— Жив, — кивнул Корди. — Пропустите.
Люди расступились, и Корди пошел к выходу из домика. Оборотня в комнате уже не было. Юноша вышел наружу и прищурился — солнце торчало в зените и после полумрака в жилище зверя казалось особенно ярким. Пока он спускался в подвал, оборотня выволокли наружу. Между сараев позади невольничьего рынка собралась огромная толпа, мужчины и женщины толкались, отпихивали друг друга — всем хотелось поглядеть на чудище. Над трупом густо вились мухи, жужжали, опускались, ползали по уродливому телу и взмывали стайкой, когда прибывала товарка и опускалась среди тех, что уже успели обосноваться на мертвом волке.
Корди подумал, что между мухами и толпой много общего. Когда он показался на пороге, в него стали тыкать пальцами:
— Смотрите, вот он, это он!
— Он убил волка! Они сражались целый час!
— Два часа! Два часа дрались!
— Смотрите, у него кровь, оборотень укусил его за руку!
— Герой!
— Слава Свету, что еще встречаются герои в наше убогое время!
Корди огляделся, потом поднял руку и осмотрел ссадины на тыльной стороне ладони. Болтовня зевак его не волновала, а что рука пострадала — это он только сейчас заметил. Юноша пошел к лошади, которую оставил, привязав к задней стенке клетки. Там была низкая толстая дверца, в которую заводили рабов, на ручку этой дверцы он и намотал поводья. Корди почти не помнил, как спешился, — слишком уж сильным оказался зов.
— Великий воин, спаситель!
— Такой молоденький!
— Смотрите, какой!
Люди снова расступались перед Корди. Он брел, не поднимая глаз, в тесном коридоре среди толпы.
— А эти, из Ордена, ничего не сделали. Только обещают, а сами!..
— Да, верно! Ни они, ни Совет! Зачем мы платим налоги?
Корди нашел среди поклажи флягу, там должно было оставаться немного воды. Встряхнул, выдернул зубами пробку, полил себе на руку, чтобы смыть кровь.
— И то верно! И налоги платим регулярно, да еще и Ордену жертвуем! — Человек, который это выкрикнул, наверняка никогда не жертвовал Дому Света, такие обычно возмущаются громче всех.
Юноша допил остатки воды из фляги, отвязал поводья и сел на коня. Люди снова попятились, когда он развернул лошадь. Вероятно, горожане считали, что он должен что-то сказать, возможно, даже произнести целую речь. Но Корди не было дела до толпы, он исполнил то, к чему его готовил хромой до самой смерти. Что толпа с ее ожиданиями? Юношу куда больше беспокоило, что старый собиратель не отзывается из памяти. Воспоминания о старике превратились в тень, померкли и съежились — наверное, теперь старик не будет приходить во сне.
Тут из домика работорговца выволокли старого невольника, его наконец-то освободили от цепей. Оказавшись на свету, дед перестал дрожать, оглядел толпу и закрыл глаза. Из-под морщинистых век потекли слезы, все гуще. Невольник всхлипнул. Мужчины, которые держали его под руки, отпустили старца и расступились. Раб пошатнулся и сел на крыльцо. Он рыдал навзрыд, размазывал по темному загорелому лицу грязь, икал, шмыгал носом и судорожно сотрясался при каждом шумном вздохе. Похоже, он только сейчас понял, что жив.
Зеваки притихли, глядя на старца. Корди удалялся, кое-кто из зевак вспомнил, вслед всаднику закричали похвалы и благодарности, он не оборачивался.
В этот миг неподалеку от поворота к замку Прекрасного Принца трое добрых братьев, сопя и краснея от натуги, пытались поднять огромное тело доброго Хагнея, чтобы взгромоздите на лошадь. Мертвого магистра нужно было доставить в Раамперль для торжественной погребальной церемонии.

* * *

Когда добрые братья доставили мертвецов к Раамперлю, в городе царило приподнятое настроение. По улицам ходили толпы, люди перекликались и поздравляли друг друга, будто нынче был праздник. Орденским пришлось придерживать коней. Люди не расступались перед кавалькадой, пока не замечали, что везут мертвецов, — тогда нехотя уступали дорогу. Покойники вызывали больше почтения, нежели живые воины Ордена.
Общительный Кервин, улучив момент, окликнул прохожего:
— Что случилось? Почему веселье?
Горожанин помедлил, потом объявил:
— Оборотня убили! Нашелся смелый человек, прикончил тварь! Пока другие…
Человек хотел сказать, что, дескать, вояки из Ордена бездельничают, пока герои сражаются с нечистью… Фразу человек не закончил, разглядел кровь на белых плащах Хагнея и второго мертвеца.
— Как убили? — вскинулся Бремек. Напасти одна за другой, охотник уже прикидывал в пути, как бы ловчей разделаться с оборотнем без помощи Хагнея. Поимку зверя следовало обставить в духе распоряжений Архольда. — Когда убили? Кто?
На ловчем не было белых одежд, ему ответили охотней.
— Нынче на рынке. Торговцем зверь прикинулся, так объявился какой-то паренек… — принялся обстоятельно рассказывать горожанин.
— Воин, на лошади, с мечом! — перебил молодой подмастерье. — Меч у него вот такой здоровенный!
— Хорошенький мальчик, я его видела, — сообщила полная женщина, — хотя и издалека.
Бремек оглянулся, перехватил взгляд Астуса. Глава представительства пожал плечами. Для рыцаря гибель оборотня не была катастрофой, наоборот — одной заботой меньше… зато поимка убийцы братьев должна была опуститься на его плечи тяжким грузом. А горожане, уже позабыв о воинах в белом, вовсю обсуждали смерть проклятой твари. Вопрос Бремека послужил причиной, чтоб начать разговор. Воины в белом гуськом протискивались мимо собирающейся толпы. Там громко спорили о том, какого роста был волк и сколько разорванных в клочья мертвецов нашли в подвале после битвы.
Добрые братья пробрались в представительство, внесли покойников в здание и уложили на расстеленные плащи.
— Что с этим, проводником? — первым делом осведомился Бремек. Ему требовался свидетель.
— Олвис в сознании? — присоединился Астус.
Оруженосец, к которому был обращен вопрос, развел руками.
— Нет, сразу же в беспамятство провалился. Лекарь говорит, неведомо, будет ли жить. Много крови потерял.
— Проклятье, — бросил ловчий. — Я хотел узнать, как выглядел убийца… если он в самом деле один. Проведите меня к этому Олвису, может, удастся привести его в чувство.
— Лекарь сказал — не беспокоить, — возразил оруженосец.
Охотник хотел было настоять на своем, но Астус встал на сторону подчиненного.
— Брат Бремек, если речь идет о жизни и смерти служителя, следует слушать советов лекаря. Лекарь считает, что беспокойство может убить Олвиса, значит, лучше нам дождаться, пока он сам придет в себя.
— Но он — единственный свидетель…
— Брат Бремек, мы по-прежнему верим в ваш талант охотника, — Астус заговорил жестче. — Сегодня Орден потерял двух братьев…
— Вот именно! И…
— И я не допущу, чтобы из-за неразумной спешки умер добрый человек, верно служивший братству, — твердо закончил Астус. — Пока Олвис находится между жизнью и смертью, мы обойдемся без его показаний и положимся на ваши способности. Вы ведь отличный следопыт, верно?
В голосе рыцаря не было ни малейшей издевки, но Бремек понял намек — пока что он упустил зверя. Оборотня обнаружил не великий охотник Бремек, а никому не ведомый воин. Ловчий ощутил укол ревности к чужой удаче, но сумел совладать с чувствами и взял себя в руки.
— Да, брат Астус, — как можно спокойней согласился охотник. — С вашего позволения, я хотел бы поглядеть на героя, которому удалось убить волка. Это можно устроить? А потом я снова отправлюсь на место, где умер добрый Хагней, поищу улики.
— Устроить встречу? Не знаю… Я попробую помочь. Идемте, брат Бремек. Наведаемся в раамперльский Совет, я постараюсь разузнать там.
На пороге Астус остановился, пропуская охотника, и бросил через плечо:
— Если что-то узнаете или если Олвис придет в себя — мы в совете. Отправьте нарочного.
Добрые братья прошли к соседнему зданию. Городской Совет охранялся стражей, но Астуса, разумеется, пропустили беспрекословно. Глава представительства поймал спешащего секретаря и спросил, как ему найти главу Совета.
— Он там же, где и прочие — в большом зале, — ехидно ухмыляясь, ответил чиновник. — Обсуждают, как бы наградить отважного воина, который избавил город от оборотня. Вам придется подождать, пока завершится совещание. Скажите, добрый Астус, а ваш спутник — тот самый знаменитый охотник, о котором столько говорили? Который должен был изловить оборотня, да не успел?
— А где этот герой? — не обращая внимания на колкости горожанина, спросил Астус.
— Хороший вопрос. Нам неизвестно. Его сейчас ищут посыльные.
— Тогда мы подождем здесь, — решил рыцарь. — Я думаю, посланцы Совета разыщут скромного юношу быстрей, чем кто бы то ни было. Я хочу поблагодарить этого воина от имени братства.
— И поздравить с победой, — мрачно добавил ловчий. Он хотел поглядеть на соперника… и подумать, как бы испортить жизнь выскочке, который сорвал триумф великого охотника Бремека.

* * *

Ждать пришлось совсем недолго, прибежал посыльный, влетел в холл и стал озираться. Несложно догадаться, с какой вестью прибыл, сейчас Раамперль гудит после гибели оборотня.
Бремек тут же оказался рядом.
— А, нашелся наш герой? — уверенно осведомился ловчий.
Охотник сделал вид, будто давно дожидается именно этой новости.
— Точно так, ваша милость, — выпалил парень. — В «Большой кружке» обедает! А мне бы доложить господину…
Бремек поднял руку:
— Погоди. Сейчас закончат совещаться, доложишь.
Охотник кивнул Астусу и устремился к выходу. Глава представительства удивился, но покинул здание вслед за охотником. Курьер тем временем уже докладывал кому-то у него за спиной, где сыскался отважный победитель.
— Ведите в «Большую кружку»! — потребовал охотник. — Успеем первыми, пока толпа не собралась…
Однако они опоздали, в трактире оказалось людно. Зал был набит зеваками, хозяин с прислугой сбились с ног, разнося пиво, а мордастый вышибала прохаживался вдоль рядов и сипел, что нечего сидеть в заведении просто так, ежели явились — нужно делать заказ. Толпа посетителей откровенно пялилась на молодого парня в кольчуге и при оружии. Тот одиноко сидел в дальнем углу и ел. Наверняка ему должно быть не по себе под столькими взглядами, подумал Бремек, однако незнакомец не выказывал раздражения.
Астус направился через зал к юноше, тот поднял глаза, оглядел белое одеяние рыцаря и будто невзначай опустил руку под стол. Глава представительства, встретившись взглядом с незнакомцем, замер и даже отступил на шаг.
Потом собрался с мыслями и не вполне уверенно произнес:
— Прошу прощения, что прерываю трапезу… Вы тот самый герой, который покончил с тварью нынче на базаре?
Парень кивнул.
— Мое имя Астус, добрый брат Астус… как глава представительства Ордена в Раамперле… я поздравляю вас с победой и благодарю за доброе деяние. Хочу предложить вам вступить в Орден. У нас всегда имеется нужда в отважных воинах…
— Нет, — коротко ответил юнец.
— Нет? Вы не желаете присоединиться к воинству Света?
— У меня собственные планы.
— Нечего тебе в Ордене делать, там трусы и рохли! — раздался пьяный выкрик за соседним столом. — Ну их к Тьме!
Бремек развернулся к крикуну — здесь, в Раамперле, орденских недолюбливают, а охотник привык щепетильно относиться к престижу братства… Тут у входа в «Большую кружку» раздались громкие голоса, дверь широко распахнулась — в зал вступили сановники, члены городского Совета. Посыльный, тот самый, с которым говорил Бремек, указал на незнакомца: «Вот он, ваша милость!» — и попятился, отступая с пути начальства.
Осанистый толстяк, предводительствующий в группе синдиков, бесцеремонно отодвинул Астуса и торжественно произнес:
— Дорогой друг, позвольте от имени общины вольного города Раамперля поблагодарить вас! Вашим мужеством и отвагой наш край избавлен от ужасного чудовища… Э… друг мой… не знаю вашего имени…
Юный герой спокойно глядел на оратора. Он не собирался называть себя. Толстяк поглядел в глаза парню и, точно так же, как Астус, замялся и торопливо потупился.
— Словом, победителю назначена награда… вот… — синдик приблизился к столу и аккуратно опустил перед молодым воином туго набитый мешочек. Звякнули монеты. Толстяк обернулся к подручным: — Давайте сюда старикашку!..
Из толпы нарядных городских чинов вытолкнули оборванца, того самого старика, что сидел в подвале волка.
— А этот здесь зачем? — В голосе юноши было удивление.
Впервые Бремек подметил в странном незнакомце проявление хоть каких-то эмоций.
— Сей мужчина, именем Ойрик, есть раб, то есть имущество… Нет сомнений, что зверь, именуемый Грод… э… приобрел сего Ойрика законным образом. Мы посовещались: к кому должен перейти сей невольник? По всему выходит, к победителю. Он ваш.
— Он мне не нужен, — заявил Корди. Взял мешочек с наградой и швырнул старику. — Пусть проваливает, куда захочет.
Тугой кошелек ударил старика в грудь, Ойрик охнул, пошатнулся и поймал.
— Это от города, в котором тебя продали волку, — бросил юноша. — А я уже получил все, что хотел.
Старик сел на пол, сжимая обеими руками кошель, и снова заплакал.
— Вы — гость города! — торжественно объявил толстый синдик. Его, разумеется, обидело пренебрежительное отношение юнца к награде, но прекословить герою и спасителю было неуместно. — Можете оставаться в любом странноприимном заведении Раамперля сколько сочтете нужным, община оплатит все расходы.
— Эй, парень! — снова громко заорал пьяный мужчина, устроившийся за соседним столом. — Ты можешь заказать угощение для всех! Город платит!
— Мне нужно лошадь подковать, — не обращая внимания на пьяного, сказал юноша, — где это можно сделать?
— А хотя бы и прямо здесь! И заночуйте у меня, мой господин. — Хозяин «Большой кружки», который давно вертелся поблизости, подступил к столу героя. — У меня же и конюшня, и кузнец придет, если я кликну, и комнаты сдаю…
— Город платит, — повторил толстый синдик.
Корди немного подумал и кивнул:
— Хорошо. Зовите кузнеца. И комната понадобится.
— Все исполним, живите сколько угодно, мой господин! — обрадовался трактирщик. Его, несомненно, вдохновил вид переполненного зала. Пока герой живет в «Большой кружке», поток клиентов не иссякнет.
Бывший раб Ойрик поднялся и медленно побрел прочь, утирая слезы грязным рукавом. Старика ошеломили стремительные изменения в судьбе. Он едва не сошел с ума в подвале оборотня, когда зверь прикончил и сожрал другого невольника — а с тем Ойрик провел в одной клетке немало времени и, конечно, успел сдружиться… Теперь непонятная милость юного освободителя окончательно доконала беднягу. Он побрел через зал, сквозь пьяные разговоры, между стучащих кружек, между взлетающих пивных брызг… и не видел, что пьяный мужчина, который орал громче всех и предлагал Корди выставить всем дармовую выпивку, поднялся и, пошатываясь, идет следом.
Бремек, до сих пор не проронивший ни слова, вглядывался в Корди. Ловчего вот-вот должна была осенить некая важная догадка. Странная мысль вертелась у края сознания, словно показывалась, дразнила — и тут же ускользала. Ловчий склонился к столу и спросил:
— Мой господин, скажите, а по какой примете вы нашли волка? Я сам охотник, но не представляю, как выследить зверя в городе, среди сотен людей… без собак, без…
Бремек не сумел подобрать нужных слов и умолк.
Юноша поднял глаза на ловчего, тот глядел в стол.
— Я услышал волка, — произнес Корди.
Тут парень и впрямь услышал — не волка, разумеется. Сквозь гам Корди различил звуки потасовки. Вскочил и бросился мимо опешившего Бремека, мимо удивленных синдиков. Люди привставали, глядели ему вслед. Ловчий увидел в руке Корди обнаженный меч и неожиданно понял: парень-то во время разговора держал оружие наготове!
Корди выбежал на улицу — в десятке шагов от входа пьяный крикун избивал Ойрика, пытаясь вырвать подаренный кошель. Старик, скорчившись, прижимал к груди мешочек с монетами и тихо вскрикивал при каждом ударе. Юноша подскочил к драчуну и ударил рукоятью меча в зубы. Тот отлетел и повалился на мостовую, обливаясь кровью. На порог «Большой кружки» высыпали зеваки. К их удивлению, Корди поднял старика и повел в зал, бормоча:
— Экий ты… неудачливый. Идем уж. Сам на ногах стоять можешь?
Юноша, поддерживая избитого Ойрика, направился за свой стол. Снаружи остался только хозяин трактира да мальчишка — младший слуга. Эти были заняты делом:
— Приведешь кузнеца, скажешь, пусть весь инструмент, какой нужен, с собой берет. Не вертись, в глаза смотри! Молодому господину лошадь подковать, тому самому, что волка убил. Скажи: город за все платит.
Бремек оставался в зале, недалеко от входа. Он не успел стать свидетелем драки, потому что от входа его отделила толпа, но теперь он протолкался к двери и слышал слова трактирщика. Подковать лошадь, подковать лошадь… Ловчий вышел наружу, обогнул дом и оказался на заднем дворе «Большой кружки». Его интересовал конь героя. Высмотрев, как выглядят подковы лошадки Корди, охотник удалился.
Человек, который пытался ограбить старого Ойрика, все еще сидел на мостовой, сплевывая выбитые зубы и кровь. На ловчего он едва глянул, и снова склонился, уткнувшись лицом в сложенные горсти. Бремек, поравнявшись, пнул незадачливого налетчика сапогом, удар пришелся в голову, мужчина снова повалился наземь…

* * *

Вечерело, улицы опустели… Ловчий побрел прочь от «Большой кружки», пытаясь поймать ускользающую догадку. Что-то такое… странное, невероятное, но если Бремеку удастся сообразить, вставить последний фрагмент мозаики — картинка сложится, ответы будут найдены. Добрый Астус только теперь покинул «Большую кружку». Завидев удаляющуюся спину Бремека, окликнул. Ловчий остановился.
Глава представительства догнал, пристроился рядом.
— Что скажете, добрый Бремек? Как вам герой? Доброе сердце и стальная рука, а? Однако немногословен…
Ловчий промолчал, а Астусу вдруг захотелось поговорить. Рыцарь и прежде любил поболтать, а сейчас, должно быть, сказывалось волнение.
— И совсем не похож на героя, — не умолкал глава представительства. — Молодой, и доспехи новенькие. Вы заметили? Его кольчуга не успела обтереться.
— Да, я видел, — согласился охотник. — Новая кольчуга, все новое.
— А как он кинулся на улицу? А? Ведь услыхал же!
— Слух у парня отменный. Он сказал, что услышал волка на базаре.
— Да… с этой бедой, по крайней мере, покончено. Остается убийца доброго Хагнея. Ума не приложу, кто это мог быть? Кому под силу такое? Зачем? И где искать злодея?
— Да, добрый Хагней! — Бремек оживился. Беспокойная вертлявая мысль имела отношение к убитому магистру. — Я хочу еще раз осмотреть место схватки.
— Да, но уже вечер… когда вы прибудете на место, совсем стемнеет! То есть я всецело одобряю ваше рвение, убийц необходимо найти и покарать, но…
— Добрый Астус, я отправлюсь немедля. Велите найти мне фонарь.
— Да, конечно, — глава представительства не скрывал удивления. — Скажу Кервину, чтобы сопровождал вас. Это он отыскал мертвецов, так что должен хорошо помнить место. Без проводника вам в темноте придется долго искать ту рощицу.
Кервин расстроился, получив новый приказ, но покорно собрался и прихватил два фонаря — для себя и ловчего. Бремек не стал брать в дорогу своих подручных, ему никто не требовался. Раз уж навязывают в спутники юнца Кервина — пусть. То, что должен был отыскать охотник, не следовало видеть опытному человеку, а помощники Бремека были неплохими следопытами.
Когда Кервин узнал место схватки, был глубокий вечер. Бремек с юношей зажгли фонари. Ловчий велел парню:
— Я сам справлюсь, ты можешь поспать. Лошадей привяжи как следует.
Простодушного юнца вполне устраивало, что он будет отдыхать. А Бремек устремился к истоптанной полянке. Охотник, склонившись к земле, стал бродить, как накануне утром, по спирали, расширяя кольца, от того места, где был убит магистр. Ямку, которую Бремек оставил, воткнув меч покойного Хагнея, охотник теперь пометил вешкой. В темноте шумно дышали кони и переступали на привязи, отыскивая траву. Кервин, конечно, сразу же уснул — сегодня у паренька был долгий день. А Бремек все бродил и бродил по поляне… наконец его усилия увенчались успехом — в подсохшей грязи, где впиталась кровь, нашелся неплохой отпечаток копыта.
Ловчий удовлетворенно кивнул — конечно. Это след лошади, на которой в Раамперль пожаловал отважный герой. Конечно. Тот, кому под силу в одиночку одолеть оборотня, мог справиться и с верзилой Хагнеем.
Бремек разбудил молодого спутника до рассвета, когда сумерки только-только окрасили округу в серый цвет. Кервин зевал и чесался, но послушно оседлал коней.
— Нам нужно попасть в город к утру, — объявил ловчий. — Убийцу доброго Хагнея возьмем тепленьким.
Рассвет застал всадников в дороге, а к Раамперлю они поспели, как и рассчитывал Бремек, довольно рано. Охотник считал, что после вчерашних подвигов убийца будет дрыхнуть. Они въехали в предместье — и придержали коней. Навстречу двигалась густая толпа. Люди шагали, улыбаясь и обмениваясь радостными приветствиями. Вскоре стала ясна причина шествия — раамперльцы провожали героя, избавившего город от волка. В центре толпы легко было различить всадника — Корди направлялся навстречу Бремеку с Кервином. Он считал, что теперь готов нанести визит Лорду Тьмы. Собиратель выпил волчью силу оборотня, у него было доброе оружие…
Бремек, видя, что добыча ускользает, обезумел. Бессонная ночь, крушение планов, долгая утомительная дорога — все вместе привело ловчего в ярость. Он закричал и двинул коня в толпу. Заорали люди, лошадь охотника встала на дыбы… Бремек почувствовал, что теряет равновесие, падает. Ударился о мостовую плечами и затылком… Последнее, что увидел охотник, — злорадное выражение на смутно знакомой мерзкой харе с заплывшим глазом и опухшими разбитыми губами… потом — опускающийся тяжелый башмак… потом — темнота.

6

Раамперльцы провожали Корди до предместий. Чем дальше от центра, тем скорей редела толпа, окружившая всадника. Люди не хотели удаляться от знакомых улиц, это обычное свойство жителей большого города. На смену тем, кто шагал от «Большой кружки» и теперь отстал, к шествию присоединялись обитатели окраин. Нынче был воскресный день, так что праздного люда на улицах собиралось немало.
Население трущоб героический победитель не слишком занимал, — в отличие от богато одетых горожан из центральной части Раамперля, этим попросту хотелось принять участие в большой процессии — что-то вроде бесплатного развлечения в их бедной событиями жизни, этакий нечаянный праздник. Покричав и потолкавшись всласть, обитатели слободы вскоре расходились…
Корди не нравилось среди такого количества незнакомых людей, но юноша видел, как в толпе разгораются в душах лучики темного огня. Горожане, сойдясь вместе, выставляли напоказ все злое, что умели хранить в потаенном укромном уголке души, пока оставались наедине с собой. Толпа — ярмарка порока, здесь хвастают заботливо накопленным злом. Корди, сидевший в седле, возвышался над толпой — будто венчал пирамиду зла. Он невольно опустил ладонь на грудь, как будто хотел нащупать свернувшийся в груди комок, горький и сладкий одновременно.
Люди вокруг улыбались и весело перекликались, но Корди, умевший чувствовать злобу, видел и слышал, что толпа готова выплеснуть мрак из душ, требовался только повод. Вот всадник — тот самый человек, что вчера назвался охотником, — показался из переулка и толкнул конем мужчину, шагавшего с краю. Пешеход отскочил, бранясь. Те, кто шел рядом, накинулись на всадника, толкали, размахивали руками. Испуганный конь встал на дыбы, охотника сбросили на мостовую… другой мужчина, чей комок зла показался Корди знакомым, тут же подскочил и ударил лежащего в лицо, к нему присоединились соседи по шествию… Молодой воин в белом выехал вслед за охотником из переулка, увидел, что товарища бьют, стал сердито орать срывающимся ломким голосом… На него замахнулись палкой, парень выхватил меч и двинул коня на драчунов…
Корди, окруженный густой толпой, прошел мимо, он не видел, чем кончилось дело с упавшим. Юноша старался глядеть перед собой, не теряться среди тлеющих угольков зла, не замечать их. Слишком мелкие, слишком слабые. Они — слабые!
Потом колонна покинула улицы, теперь вокруг были огороженные участки и домики фермеров. В предместье толпа рассеялась совсем скоро. Люди напоследок выкрикивали неразборчивые пожелания счастливой дороги и поворачивали обратно. Те, кто привык к узким улицам, неловко чувствуют себя вне города, их смущает высокое небо над головой и просторный, широкий горизонт.
Корди иногда кивал в ответ, иногда не обращал внимания. Толпа его больше не занимала, перед собирателем лежала дорога на юг. Наконец рядом с юношей остался единственный спутник — молодой блондин в пестрой одежде. На пешеходе был голубой камзол, украшенный нашивками ярких цветов — желтыми, красными, зелеными. За плечами он нес лютню в чехле.
— Привет, — улыбнулся блондин, — меня зовут Ленлин, я поэт, певец и путешественник. А ты кто?
Корди подумал и не нашел что ответить.
— Ты странствующий рыцарь? Искатель приключений? Я слыхал, были такие прежде, до Повелителя. Ты бродишь по Кругу в поисках зла и сражаешься с ним? Чтобы искоренить неправду?
Поэт улыбался широко и счастливо, как ребенок, отыскавший игрушку, о которой очень много слышал от приятелей, но впервые взял в руки. Такие игрушки всегда кажутся наиболее желанными, но хватает их ненадолго — дитя забросит новую забаву, едва убедится, что она вещественна и реальна точно так же, как и старые, привычные.
— Можно сказать и так, — уклончиво отозвался Корди. Ему не хотелось говорить о своей цели с этим веселым малым. Блондин в самом деле походил на ребенка, и в нем Корди не ощущал ни малейшей искорки зла, ни следа…
— Позволь мне идти с тобой, — попросил Ленлин. — Я сложу баллады о твоих подвигах!
— А зачем? — Корди по-настоящему удивился. Он даже не думал, что такое возможно — сочинить балладу о том, что видел собственными глазами. Сам-то он замечал прежде всего зло в чужих душах…
— По-моему, это интересно. Видишь ли, в балладах много вранья, и они всегда повествуют о том, чего никто не видел. А я буду настоящим свидетелем настоящих подвигов! А? Возьмешь меня с собой?
— Мне предстоит долгий путь… а у тебя нет коня…
— Просто позволь мне идти рядом.
Корди подумал. Он привык быть один, но этот Ленлин… что-то в нем было этакое… что-то странное. И улыбался блондин, словно малое дитя. Корди не мог себе представить, что обидит такого. Расходовать зло на безобидного лютниста? Это же глупо.
— Да я не против… — промямлил юноша. — Но мне предстоит иногда подкрадываться, таиться и все такое. Ты же…
— Я буду ждать в сторонке, — покладисто пообещал Ленлин. — Давай попробуем, а?
Корди смерил спутника задумчивым взглядом.
— Ну, что скажешь? — не унимался музыкант.
— Я сам по себе. У меня свой путь, — решил Корди. — Но если твой путь пройдет рядом…
— Вот и договорились! — воскликнул поэт, не дожидаясь, пока медлительный Корди закончит фразу.
В этот миг освобожденный раб Ойрик вошел в здание Совета вольного города Раамперль.

* * *

Не прошло и суток с тех пор, как старик едва не погиб в волчьем подвале, но теперь его было невозможно узнать. Ойрик оделся, как подобает обеспеченному человеку, на нем был красивый камзол с блестящими пуговицами, новые сапоги, тощий живот перетянул ремень, украшенный чеканными бляхами искусной работы. Рукоять кинжала в новеньких ножнах сверкала серебром. Вчера пьяный грабитель во время потасовки разбил лицо Ойрика, однако искусно зачесанные кудри прикрыли ссадины на лбу и у виска.
— Я желаю видеть кого-нибудь из Совета, — объявил Ойрик.
Писарь, к которому обратился старик, не узнал вчерашнего невольника и решил, что перед ним — богатый купец, а то и знатный господин из чужих краев. Поэтому поклонился с приличествующим почтением, заверил, что немедля разыщет кого следует, — и умчался. Принял важного посетителя сам глава Совета. Старика провели в небольшое помещение и усадили напротив синдика. Затем секретарь удалился.
Глава Совета пригляделся и узнал бывшего раба — не без труда узнал. Толстому синдику показалось неприятным лицезреть, какие разительные перемены произошли с оборванцем-невольником. Впрочем, благодаря неосмотрительной щедрости храброго юнца этот человек теперь весьма богат, с таким следует считаться. Поэтому толстяк постарался подавить раздражение.
— Чего желаешь, почтенный?
— Я, ваша милость, имею желание завести собственное дело, — с достоинством объявил старик, — в вашем замечательном городе. Хотелось бы выправить бумаги. Право на проживание, право на торговлю в черте Раамперля. Также желательно мне вступить в общину вашего вольного города. Ну и подтверждение моих прав на собственность.
— Какую еще собственность? — нахмурился толстяк.
— Домик на рынке и место в торговом ряду, — Ойрик вздохнул, всхлипнул и смахнул несуществующую слезу, — то самое место, где мне довелось тяжело страдать. Недвижимость, конечно, должна перейти в мою собственность, так хорошо бы поскорей это записать и скрепить печатями.
— Это выморочное имущество и принадлежит городу, — буркнул толстяк.
— Разве? — старик сделал вид, что обескуражен. — Ай-яй-яй… а я-то думал, что раз меня в прежнем моем рабском состоянии молодому герою передали, так и все, чем владел хищник, надлежит ему же, отважному победителю, вручить. А оно, оказывается, вовсе иначе выходит… Ай-яй-яй…
— Конечно, иначе! — отрезал синдик.
— Как скажете, ваша милость, — кротко согласился Ойрик, — кому и знать законы, как не вам! Ну что, простите великодушно, что побеспокоил, пойду расскажу друзьям. Пусть весь город завтра об этом судачит. Пусть тоже узнают, как по закону полагается поступать.
Старик, хотя и заявил, что уходит, остался сидеть на месте и кротко улыбался.
— Эй-эй, — забеспокоился синдик, — каким друзьям? Почему весь город будет судачить?
— Я же на радостях целую толпу зазвал угощать, чтобы дивное избавление от смерти и неволи праздновать. Люди хорошие, общительные. Уже собрались, теперь только и дожидаются моего возвращения после беседы с вашей милостью. Ну, значит, я им так и скажу — мол, волк в Раамперле владел хозяйством, людей, скажу, убивал и мучил, а теперь эту земельку городской Совет не хочет отдавать отважному избавителю…
Глава Совета встал и подошел к окну. На площади перед входом в самом деле толпились люди, не меньше двух десятков. Базарная шваль, бездельники, пьяницы, болтуны и выпивохи. Верно ведь, завтра они разнесут по всему городу любое слово, что скажет хитрый Ойрик, если он их нынче напоит. Да и от себя прибавят — этим только дай повод!
Тем временем старик, обернувшись к толстяку, стоявшему теперь перед окном, продолжал:
— …А храбрый юноша прямо при всех сказал: отдайте, мол, все, что мне причитается, несчастному Ойрику. Он довольно страдал в этом городе, пусть же теперь окончит дни безбедно и в достатке! А городской-то Совет решил дешево отделаться, старикашку ненадобного герою всучить. А имущество оборотня прикарманить надумал, вот как!
— Ты говори, да знай меру! — строго заявил толстяк.
— Ай, и верно, старый я, заговариваюсь, память дырявая, башка глупая, — согласился с прежней улыбкой Ойрик. — На самом-то деле я друзьям скажу, что в городе Совет по справедливости судит и бедному старику не даст с голоду пропасть.
— Значит, домик? — хмуро повторил толстяк, снова усаживаясь напротив Ойрика.
— И место в торговом ряду. Я, ваша милость, стар теперь, ремесла не осилю. А на торговлю насмотрелся. Я ведь товар был не ходовой — всякий раз, как из рук в руки мне перейти, сперва долго по клеткам и подвалам мыкаться приходилось. Людей покупали, людей продавали, а я все в клетке… все гляжу сквозь решетку, как дела улаживаются… Я ремесло до тонкостей разглядел. Попробую и сам живым товаром поторговать. И городу польза, и… — старик осторожно стянул с пальца перстень, украшенный самоцветом, и протянул синдику. — И всем добрым людям только добро выйдет. Вы уж постарайтесь, пособите печати поскорей наложить на мои бумаги… А то друзья ждут, да и дел невпроворот. Оборотень говорил, завтра-послезавтра по Боделю барки с товаром придут, а я не готов. Ай-яй-яй, нехорошо как…
Синдик неторопливо взял перстень, примерил. Пальцы оказались слишком толстыми, но на мизинец перстенек наконец сел. Глава Совета уточнил:
— За место, за недвижимость и все прочее платить казне станешь без промедления.
— Разумеется, ваша милость, а как же!
— Ладно, погоди… почтенный. Сейчас писарю велю бумаги готовить. Иди, скажи друзьям, пусть подождут немного. Дело-то у нас серьезное.
В тот самый миг, когда старый Ойрик поднялся со стула, чтобы пересказать новым приятелям хорошие новости, обоз с невольниками остановился у ворот Красного Замка — резиденции Лорда Тьмы по имени Алхой Прекрасный Принц.

* * *

Мужчина, возглавлявший охрану каравана, окликнул стражников. Те, конечно, издалека заметили фургоны, неторопливо ползущие по дороге, но не спешили открывать. Элина глядела сквозь прореху в пологе фургона, все-таки любопытно, как выглядит твердыня Лорда Тьмы. Ничего особенного — невысокие стены из кирпича. Может, когда-то кладка и была красной, но теперь имела скорей коричневый оттенок. Ворот девушке было не видать, но она видела, что караванный старшина задирает голову, когда зовет караульных. Значит, над воротами стена имеет надстройки.
— Эй, — заорал кавалерист. — Заснули вы там? Отворяй!
— А ты не постучал и не произнес волшебного слова! — веселым голосом отозвались сторожа.
Они находились на башенке и глядели на повозки сверху. Всаднику игра пришлась не по душе, но он подъехал поближе и трижды стукнул в створку.
— Ну?
— Забыл волшебное слово!
— Поцелуй меня в задницу!
На башне заржали.
— Воистину, чародей! Волшебные слова шпарит без запинки! — зашелся хохотом страж. — Добро пожаловать, великий чудотворец!
Ворота со скрипом распахнулись. Фургоны медленно поползли во двор Красного Замка. Веселый стражник снова окликнул старшего всадника:
— Эй, колдун, а ты можешь показать фокус?
— Поцелуй меня в задницу!
— Эй, чур, не повторяться! Это я уже слышал.
Элина выглянула сквозь прореху — вот она в логове Лорда Тьмы. Как тут все устроено? Фургон остановился посреди широкого двора. Вокруг не было заметно ничего особо зловещего или страшного. Двор широкий, в отдалении виднеются строения, в основном деревянные. Все чистенько, аккуратненько…
Повсюду люди — обычные, даже веселые.
Снуют по каким-то своим делам, некоторые останавливаются поглядеть на приезжих. Элина даже не сразу догадалась, что Прекрасный Принц тоже здесь, во дворе. Высокий, статный мужчина развлекался стрельбой по птицам. Он стоял, широко расставив ноги в красивых красных сапогах, с луком наготове. Рубаха и брюки на Лорде также были красные, обильно расшитые золотыми узорами. При каждом движении лучника узоры вспыхивали под солнцем, переливались и слепили. И волосы Лорда также были как золото — длинные, вьющиеся, они падали на плечи красивыми локонами.
По знаку Принца слуга выпускал из корзины голубей, Алхой выхватывал стрелу, вскидывал оружие — и сбивал птиц на лету.
Даже когда распахнулись ворота и во двор покатили повозки, Прекрасный Принц не обернулся. Элина с удивлением наблюдала — вот Лорд бросил слуге: «Давай!» — белый комочек взмыл над стеной, хлопая крыльями… прозвенела тетива, и птичка рухнула наземь. Другой слуга сорвался с места, подбежал к сбитому голубю, подхватил и унес. Земля вокруг красных сапог была усыпана разноцветными перьями.
Фургон с Элиной остановился.
— Мой господин! — Караванщик спешился и потрусил к Лорду Тьмы. Тот обернулся…
Следующий фургон покатил между Элиной и Прекрасным Принцем, а когда проехал — Алхой уже был совсем рядом. Девушка увидела, что знаменитый злодей на вид совсем молоденький. Если бы встретила такого в другом месте, сказала бы: ему лет двадцать с небольшим. Прекрасный Принц вполне заслуживал свое прозвище, точь-в-точь такими изображают принцев на картинах. Высокий, статный, очень широкий в плечах и узкий в бедрах, с выпуклой грудью и идеально правильными чертами лица. Кожа на щеках Алхоя была розовая, мягкая, будто этот парень все еще не начал бриться. Элина была уверена, что любому из Лордов Тьмы должно быть не меньше шестидесяти лет от роду, но Прекрасный Принц выглядел цветущим юношей.
— Вот, доставили, кого удалось отыскать, — кланяясь, докладывал старший охранник. — Скудные времена нынче… клянусь, искали повсюду, весь юг исколесили. Совсем мало товара! Я бы дальше искал, но боялся промедлить. Вот…
Стражник оправдывался, ругал себя и клялся, что старался изо всех сил, но Лорд пребывал в добром расположении. Он не глядя сунул лук слуге и тряхнул головой — роскошные кудри взлетели легкими золотистыми волнами и снова живописно улеглись по обеим сторонам удлиненного лица.
— Ну, ладно, ладно, — Прекрасный Принц, добродушно улыбаясь, похлопал караванщика по плечу, — вечно прибедняешься, я же знаю! Давай, показывай.
Охранник тут же засуетился, позвал подручных, все вместе стали торопливо отдергивать пологи фургонов, выводить женщин — большую часть груза, доставленного караваном, составляли девушки в цепях, все — молодые, привлекательные. Элина, конечно, считала себя самой хорошенькой, но между товарок еще несколько, на ее взгляд, были очень даже ничего.
Когда настала очередь Элины, стражник поманил ее и даже подал руку. Девушка воспользовалась предложенной помощью, тяжелые цепи мешали. У других невольниц оковы были полегче, потому что они не пытались сбежать. Элину и поставили позади других — наверное, из-за ссадин на лице. Конечно, стражникам не хочется, чтобы господин увидел, как скверно обращались с девушкой…
Кстати, Элина приметила, что стражники слишком нервничают и без нужды поторапливают подопечных. Странно, почему? Лорд Тьмы выглядел добродушным и разговаривал с приязнью… Вот он пошел вдоль шеренги, неспешно разглядывая девушек. Караванный старшина шагал следом и все ругал себя за нерасторопность.
— Да, — кивнул наконец Алхой, — не слишком хороший товар. Можно подумать, внутри Завесы перестали рожать красавиц.
— Вот я и говорю, господин мой, — сокрушенно развел руками караванщик и понурился, — не вернулся бы с таким грузом, да ведь срок подошел! Думал, если опоздаю, еще хуже получится.
— Правильно подумал, — согласился Прекрасный Принц. Мужчины как раз дошли до конца строя и остановились напротив Элины. — Хотя, погоди, вот две очень даже неплохи. Вон та и вот эта, тощая. Что ж ты их от меня спрятал?
«Тощей» была Элина. Прекрасный Принц подмигнул ей и обернулся к слуге:
— Думал, я увижу симпатичных девчонок и под конец стану милостивей? Пустое, я не сержусь. Но если ты в следующий раз…
— Господин мой! Да я же…
— Ладно, ладно. А что у этой с лицом? Может, вы обижали ее?
Тонкие, будто нарисованные углем, брови Алхоя сердито сдвинулись. Караванщик согнулся в поклоне.
— Ни в коем разе, мой господин! Разве хоть один из нас может позволить себе на господское добро покуситься? Да никогда! Эта пигалица бежать пыталась, потому и цепи на нее надеты. А как в последний-то раз бежала, споткнулась, упала, личиком ударилась! А мы — ни-ни! Мы — никогда!
— Бежала, значит? — Лорд обернулся к Элине. Он снова безмятежно улыбался, демонстрируя идеально ровные белоснежные зубы.
Девушке почему-то стало жаль охранника.
Да тот, в общем-то, в самом деле не обижал девушек в пути, даже, можно сказать, заботился.
— Бежала, — согласилась невольница. — И сейчас бы сбежала, если бы могла.
— Быстрые ножки! — Улыбка Прекрасного Принца стала еще шире. — Это хорошо, это славно. А бежать не надо! Бежать от меня — нехорошо.
Потом обернулся к слугам:
— Значит, так. Цепи снять, девушек вымыть, переодеть в чистое, причесать. И не жалейте воды… как обычно, все как обычно! А этой, с быстрыми ножками, пусть компресс какой-то сделают, что ли. Лицо нужно привести в порядок. Может, послезавтра я с ней побегаю.
Потом повернулся, взял лук и крикнул: «Давай!»
Слуга с корзиной, будто только того и ждал, подбросил белого голубя, Прекрасный Принц вскинул оружие…
Стражники, легонько подталкивая невольниц, повели в дальний угол двора — там позади длинного приземистого здания поднимались густые клубы пара. То ли мыльню готовят, то ли прачки трудятся. Левей Элина увидела высокое здание, выкрашенное в красный цвет, три этажа, увенчанных круглой башней… Наверное, это и есть пресловутый Красный Замок.
Свистнула стрела, на бредущих гуськом девушек посыпались мягкие белые перышки.

* * *

Стража привела девушек к длинному приземистому зданию, Элина разглядела, что окна здесь довольно широкие, но забраны решетками. За решетками было темно. Невольница подумала, что если здесь что-то вроде тюрьмы, узники должны бы прильнуть к окнам и разглядывать вновь прибывших. Но в окнах не было никакого движения.
Еще девушка удивилась, какой широкий здесь двор, пожалуй, площадь, обнесенная наружными стенами, — не меньше, чем у города среднего размера.
Пока она озиралась, караванщик прошел вдоль невольниц, выстроенных в ряд, перед каждой останавливался и отпирал замки на кандалах. Когда Элина сбросила цепи, стражник с досадой крякнул — увидел, что она натерла железом лодыжку.
— Эх, девка… — с укоризной в голосе пробурчал воин, — ты бегала, а мне за это Лорд башку оторвет, если увидит.
— А мне тебя не жалко, — отрезала девушка.
— А тебя никто не спрашивал. Мало ли кого тебе жалко или не жалко, твое слово немного стоит. А мне вот меня очень даже жалко.
— Ну и дурак, — вот теперь Элина возмутилась, — я же могла сказать, что твой человек меня кулаком ударил.
— Вот и скажешь… послезавтра. Наш Лорд всегда сперва поговорить любит, тогда и скажешь.
Пока старший стражник отмыкал замки кандалов, один из подручных поднялся на крыльцо и постучал. Приоткрылась ставенка, солдата оглядели изнутри, потом дверь отворилась. Девушек повели внутрь. Элина вступила в длинный коридор. Справа и слева тянулись низенькие дверцы, а у входа пришельцев встретили две женщины в просторных красных балахонах. Все слуги Прекрасного Принца носили одежды ярких тонов. Преобладал красный цвет, меньше было белого и желтого. В общем, выглядели здешние обитатели нарядно.
Обе тетки были рослые, крупные, с широкими лицами. Стражник вместе со старшей толстухой принялись вслух пересчитывать невольниц. Иногда мужчина давал пояснения: эта слишком толстая, глядите, чтоб поменьше жрала, а ту, наоборот, неплохо бы подкормить… у этой бородавки, хорошо бы вывести, прежде чем к господину отправлять. Первая тетка считала, не отвлекаясь, вторая кивала и морщила низкий лоб — должно быть, запоминала, что надлежит исполнить.
Больше всего пояснений выпало на долю Элины — караванщик припомнил и натертую лодыжку, и примочки на ссадины, и что Лорд успел прозвать девицу Быстрыми Ножками и велел готовить на послезавтра. Вполне может вспомнить, память у господина хорошая. Раз сказал послезавтра — нужно исполнять.
Дальше порога мужчин не пустили. Пересчитав узниц, старшая женщина распрощалась со стражниками, а ее товарка с грохотом задвинула засов, вдела в дужки здоровенный замок и, позвякав ключами, заперла дверь. Сразу сделалось темно, коридор не имел окон и освещался тусклыми масляными лампами. Элине стало грустно.
Баба в красном оглядела новых подопечных и велела;
— Ступайте за мною, девы. Первым делом мыть вас будем, да в чистое наряжать. Потом покормлю вас…
Голос женщины не выражал эмоций, она не казалась ни доброй, ни злой — будто девушки были ей безразличны. Охранница выполняла работу, как и все здесь, в Красном Замке. Элина чувствовала в поведении слуг Лорда Алхоя равнодушную деловитость, под которой скрывался страх — люди в красном очень боялись не справиться, не угодить господину.
Элина вместе с другими побрела по коридору. Девушки шли за провожатой беспрекословно, помалкивали и озирались. В Круге о Лордах Тьмы рассказывали всякое, но неизменно — страшное. Насчет Прекрасного Принца говорили, что он, дескать, весьма охоч до женщин, но Элина не приметила вокруг Алхоя красивых дам, которых можно было бы принять за любимиц… любовниц… Во дворе она видела только мужчин, а служительницы в здании с решетками были слишком массивными и грубыми, чтобы даже отдаленно сойти за подружек прекрасного юноши, каким выглядел Лорд Тьмы.
Старшая тетка шагала во главе вереницы, младшая осталась у двери, выходящей во двор. Справа и слева проплывали одинаковые дверцы, в помещениях за ними не слышалось ни малейшего движения. Светильники на стенах скудно освещали чисто вымытые стены и крашеный пол. Полосы полусвета вокруг ламп чередовались с темными участками. Иногда ставенки посреди двери оказывались открыты, тогда на пол падали ровные, будто намалеванные желтой краской прямоугольники солнечного света. Элина, улучив момент, подскочила к двери и заглянула в отверстие. Небольшая светелка, в углу топчан с тюфяком, и больше ничего. В столбе света, расчерченного решеткой, кружатся пылинки. Девушка торопливо догнала соседок по шествию и заняла прежнее место в колонне. Толстая тетка ничего не заметила.
— Ну, что там? — шепнула Элине соседка, симпатичная стройная девушка, та самая, которую отметил во дворе Прекрасный Принц.
— Ничего, комната с лежанкой…
Наконец коридор закончился. Девушек привели в другое помещение, там встретили еще две служительницы, крупные женщины средних лет. В комнате было жарко, и из-за следующей двери сочился пар. Здесь вновь прибывшим велели раздеться и повели в мыльню. Горячей воды было вдоволь, девушки отмылись после долгих скитаний. Некоторые из невольниц развеселились, одна сказала, что никогда прежде не бывала такой чистой. Элине было не до смеха — ей не давал покоя длинный коридор, зачем столько комнат? Кто в них должен жить? В таком доме можно поселить сотни полторы человек, а девушек с караваном приехало чуть больше сорока.
Других, похоже, пустой дом не занимал, девушки под внимательными взглядами женщин в красном вытерлись, помогли друг дружке расчесаться и переоделись в чистое — им выдали просторные рубахи из белой льняной ткани. Прежней одежды не вернули, сразу куда-то унесли.
Потом рабынь покормили — не слишком сытно, зато вдоволь. Это было в другом зале — снова широкий низкий сарай, сообщавшийся с прежними помещениями коридором, причем у каждой двери оставалась рослая служительница в красном, и всякая дверь была заперта. Чтобы перейти из одной галереи в другую, женщины стучали, товарки разглядывали их, приподняв ставенку, потом только отпирали. Трудно предположить, что сюда мог попасть чужак, однако женщины с равнодушным старанием раз за разом выполняли ритуал. Элина подумала, что длинные галереи, в которых размещались трапезная, жилой сарай, мыльня и прочие службы, — все эти вытянутые галереи сходятся к центральному зданию, и если взглянуть сверху, здание напоминает паука.
После еды снова вернулись в длинный коридор с сотней дверей. Теперь здесь было с десяток женщин в красном.
Толстуха, которая водила вновь прибывших по зданию, объявила: вот глядите, на двери изнутри имеется веревочка. Если какая нужда — дернуть единственный раз и ждать, пока к вам кто явится. Тетка показала — дернула за коротенький шнурок, потом повернула дверь. Снаружи выскочил маленький флажок, треугольник красной материи.
— Понятно? — вопросила женщина. — Мы всегда глядим. Если тряпочка свесилась — мы тут как тут. Так что не рвать лишнее, не дергать, в двери не колотить. Кто станет шуметь — во!
Женщина показала толстый круглый кулак. Впрочем, кулак выглядел не страшно, мягкий и пухлый, да и сама тетка не казалась злой. Строго нахмурила выцветшие бровки и оглядела девушек. Все молчали.
— Вот и ладно, — заключила толстуха.
Потом она поочередно отворяла двери, девушек по одной заводили в комнатенки и запирали. Элина оказалась среди первых. Вошла, огляделась. Значит, сидеть здесь безвыходно… Девушка присела на лежанку, оказалось мягко. Что же теперь? Вот так оставаться в комнатенке? И даже работы никакой не поручат? Встала, прошлась. Попыталась отыскать в ставенке на двери щель — нашла, да в такую узенькую ничего не увидеть! Зарешеченное окошко в наружной стене оказалось высоко, Элина едва дотянулась, стоя на цыпочках, но и там ничего не видать, гребень стены да голубое небо с пушистыми белыми облачками. Солнце нагрело эту стену, от нее шел жар, да и в окно вливался теплый воздух. Тихо здесь, спокойно. Странно. Элина отступила от окна…
В тот миг, когда девушка повернулась к топчану, Корди и Ленлин проходили мимо кустов, за которыми встретил смерть добрый Хагней.

* * *

На вид — ничего особенного, кусты как кусты. Сейчас, конечно, заросли вытоптаны, здесь много ездили верхом. Но для Корди полянка рядом с дорогой была отмечена вовсе не вытоптанными кустами. Он ощущал то, что было недоступно людям с неразвитым чутьем, — ощущал смерть и пролитую кровь. Конечно, вскоре миазмы иссякнут, рассеются с ветром, будут смыты дождем… Корди, проезжая, оглянулся… и уже не отрывал взгляда от пропахших смертью кустов.
— Ты чего смотришь? — спросил Ленлин.
Сам поэт все время вертел головой, но вряд ли замечал хоть что-то, он был совершенно увлечен собственной болтовней. Корди сперва прислушивался к речам спутника, потом перестал. Ленлину не так уж и нужны были собеседники, не будь рядом Корди, он обращался бы к траве у дороги, к парящим в небе птицам, к холмам на горизонте. Поэт уже начал сочинять песнь в честь великого подвига Корди — первую песнь из длинного цикла, так признался автор. «Но страшный кровожадный зверь… Ничуть не напугал героя… Одним ударом выбил дверь, и в логово… Хм… порою… дырою… для боя? Или так: и вынул меч для боя!»
Стихи Ленлина показались Корди глупыми, поэтому он решил, что, должно быть, ничего не понимает в поэзии. Ну и не слушал. Теперь Ленлин вдруг заинтересовался:
— Чего ты смотришь? Что там?
Корди перевел взгляд с кустов на спутника:
— Да так, ничего. Пытаюсь место узнать. По-моему, скоро деревня, довольно большая. Там можно заночевать.
— А, отлично! Это славно! — Для Ленлина все на белом свете оказывалось «отлично» и «славно». — Там я попробую спеть балладу о победителе оборотней.
— А может, не надо? — Корди почему-то не хотелось, чтобы этот восторженный паренек расхваливал победу. Вообще-то, бой был коротким и вовсе не таким трудным, как изображал Ленлин.
— Надо… не надо… Поэзия не признает целесообразности. Я должен сочинять и петь! Это и есть моя жизнь!
— А если людям не понравится?
— Тогда я попробую в соседней деревне.
— А если и там?..
— Попробую снова, потом еще и еще! Любое сочинение обретает восторженных почитателей, уж ты мне поверь.
Поколебать Ленлинов энтузиазм было невозможно. Он заторопился скорей досочинить балладу.

Народ ликует и поет,
Забыв навек про горе!
И песню сочинил поэт
В честь славного героя!

Поэту вторили птицы, устроившие галдеж в кустах. Ленлин, широко улыбаясь, снова и снова декламировал стихи — с каждым разом вирши казались Корди все ужасней, но он сдерживался. Только единственный раз заметил:
— Если ты прочтешь эти стихи и тебя начнут бить, я не вступлюсь. И не рассчитывай.
— Почему бить? — Ленлин искренне удивился. — И потом, я не буду читать, я спою и сыграю на лютне. Людям понравится… а вон и деревня!
Корди снова не ответил, но Ленлин снова не нуждался в ответе. Спутники вступили на деревенскую улицу, поэт окликнул встречного мужчину:
— Эй, а где у вас трактир, или постоялый двор, или что-то вроде этого? Место, где поэт и музыкант может поведать людям правдивую историю о том, как пал кровожадный оборотень от меча славного рыцаря?
Крестьянин заинтересовался:
— А что, правда прибили зверюгу? Или врут люди? Нынче купец проезжал, так говорит, объявился герой и прямо посреди города с волком дрался. Мы решили — брехня.
— Ха-ха! — Ленлин указал рукой: — Вот тебе герой! Это он самый и есть. А я сложил песню о…
Корди опустил глаза и буркнул:
— Можно было и не показывать…
Юноша не испытывал неловкости, просто ему показалось лишним, что сейчас соберется толпа, начнутся разговоры, расспросы… в самом деле, ни к чему же!
Крестьянин перевел взгляд на смущенного воина, потом еще раз внимательно посмотрел на Ленлина. Поэт улыбался.
— Врешь ведь? — с сомнением протянул мужчина. Улыбка Ленлина стала еще лучезарней. — Не врешь? Чего не случается в Круге… Хорошо, если оборотня впрямь убили. Моего шурина дядька погиб, говорили — это волк загрыз… волк или как, а кошелек пропал. Иди по этой улице, после третьего дома налево сверни, там тебе и будет постоялый двор… да его издалека видать, колесо над входом приколочено!
— Благодарю, добрый человек! — Ленлин махнул рукой. — Приходи туда под вечер, я петь стану.
— Приду, пожалуй… — Крестьянин еще раз взглянул на Корди, встретился с юношей глазами и тут же уставился под ноги. — А может, и не врешь… Пожалуй, зайду под вечер, послушаю твою песню.
Взгляд Корди неизменно производил впечатление… похоже, крестьянин готов был поверить.
— Идем! — позвал поэт, он уже скинул с плеча ремень и стал на ходу извлекать лютню. — Чего ждешь, идем!
Корди двинулся следом за неугомонным попутчиком. Тот уже пощипывал струны, проверяя, насколько расстроился инструмент в пути. Встречные оборачивались, за оградами показывались любопытные лица. Музыкант покручивал колки, снова проверял звук и для пробы напевал:

О злобном волке я пою,
О порожденье Тьмы,
О том, что порождает страх,
Смущающий умы.

Корди поморщился. Он был уверен, что выражение «смущающий умы» здесь не годится, да и вряд ли его смогут понять здешние крестьяне. Но, оглянувшись, собиратель заметил, что за ними уже пристроилось несколько человек — вслушиваются в пение Ленлина, ловят каждое слово. Этого Корди не понимал — что может привлекать в таких безыскусных куплетах? Его-то самого влекло только зло, а этой субстанции ни в душе Ленлина, нив песне не наблюдалось ни капли…
В самом деле за углом показался дом, где над входом было прибито колесо — старое, с рассохшимся ободом и растрескавшимися спицами. На спицах были навешаны всевозможные пестрые блестящие штучки — обломки ярко размалеванных кувшинов, стекляшки, невесть как попавшие в захолустье, и тому подобный сор. Должно быть, это украшение соответствовало представлениям хозяина заведения о красоте.
— Ого! — воскликнул Ленлин. — Да здесь знают толк в вывесках! Никогда похожего не видал!
И взял особо мелодичный аккорд. На звуки выглянул хозяин — флегматичный крепкий мужчина с квадратной бородой.
— Хозяин, тебе нынче удача привалила! — завопил поэт. — Гляди, кто в гости пожаловал!
Вероятно, у трактирщика имелся в запасе не один колкий ответ насчет того, как он расценивает нынешнюю удачу, но грубить клиентам не годится, и мужчина попросту посторонился, пропуская Ленлина в зал. Корди было оказано большее почтение — должно быть, благодаря тому, что он пожаловал верхом и при оружии.
— Прикажете лошадку на конюшню определить? Или же нынче отправитесь? — осведомился бородач.
— Заночую, — коротко ответил Корди.
Тем временем на улице показалось несколько человек — местные целеустремленно направлялись к постоялому двору. Похоже, вопреки ожиданию Корди, селян привлекли куплеты Ленлина.
— Эй, хозяин, подавай обед! — позвал изнутри поэт. — Гляди, перед тобой великий воин, только вчера уложивший наповал страшного волка-оборотня! И я немедля воспою этот подвиг в балладе! И между прочим, раамперльская община кормила и принимала его за счет города!
Корди спешился. Хозяин оглядел воина — видимо, юноша не казался ему способным на великие подвиги.
— Не слушай болтуна, я плачу за ужин и ночлег, — на всякий случай заявил Корди.
— Мы гостям всегда рады, — отозвался хозяин. — А это правда, насчет волка?
— Правда, — ответил юноша и направился в дверь под колесом.
Хозяин повел лошадь за дом — там был хозяйственный двор и конюшня. Корди вошел в полумрак, внутри оказалось душно, из кухни несло сытными запахами. Ленлин уже любезничал с молодой девушкой, которая держала поднос с грязной посудой — должно быть, собиралась отнести на кухню да задержалась поболтать с разбитным странником. Поэт перебирал струны и под мягкий негромкий аккомпанемент запел что-то о кудрях и алых губах. Девушка хихикнула.
Корди прошел в угол, он всегда старался оказаться подальше от людей с их огоньками зла. Следом за юношей вошли еще несколько местных, эти расположились ближе к входу. Из кухни показался хозяин — должно быть, вошел со двора через заднюю дверь. Бородач осмотрелся, погрозил пальцем девчонке, та снова хихикнула Ленлину, подхватила поднос и, вильнув длинной юбкой, помчалась прочь. Похоже, дочка хозяина…
Трактирщик кивнул землякам — мол, сейчас — и подошел к Корди. Тут же за столом очутился и Ленлин. Бородач подозрительно покосился на блондина и обратился к воину:
— У меня волчара проклятый, Тьма его возьми, доброго приятеля загрыз. Ежели правда, что вы его, мой господин, зарубили, так я очень даже рад. И все мы вам благодарны, потому что всю округу в страхе держал злодей. И если я чем услужить могу…
— Я плачу за все, — буркнул Корди.
— Настоящий герой скромен и щедр, — заявил Ленлин, — ему раамперльский Совет деньги давал, а он отдал кошелек несчастному, которого вырвал перед тем из волчьих когтей! В общем, давай обед. А я за свою долю отслужу. Песнями отпою, правдивыми рассказами, игрой на лютне отработаю. Гляди, сколько народу тебе уже собрал нынче!
В самом деле, зал наполнялся местными. Ленлин привстал и махнул входящим рукой:
— Сейчас, люди добрые, вот поем, дух переведу с дороги, да и начнем песни! А пока пивка, что ли, закажите, не сидите такие грустные! Помер оборотень, радоваться надо! Пейте, веселитесь!
Хозяин оценил усилия Ленлина и согласно кивнул:
— Лады, сговорено. Сейчас подам обед.
Корди опасался, что местные станут расспрашивать, да и просто пялиться. Всеобщее внимание надоело ему в Раамперле, и юноша подумал, что зря связался с болтуном Ленлином. Однако опасения оказались напрасны. Поэт мигом привлек к себе взгляды селян, и в сторону Корди никто не смотрел. Появилась давешняя девчонка, расставила посуду, потом притащила обед. Хозяин тем временем выставлял перед земляками пиво. А Ленлин не умолкал ни на миг — болтал и болтал… и, что показалось Корди удивительней всего, бродягу слушали!
Потом Ленлин взял ложку, но говорить стал разве что немногим меньше. А зал продолжал наполняться местными. Появились и приезжие — последних оказалось немного, поскольку день был воскресный. Двое небогатых торговцев узнали Корди, они видели его вчера, да и нынче поутру — когда толпа провожала героя. Крестьяне только теперь окончательно поверили, что перед ними — великий воин, победитель порождения Тьмы.
Тем временем Ленлин доел, вскочил на скамью и провел пальцами по струнам. Лютня издала жалобную трель, зал притих. И тут Ленлин запел.
Голос у бродяги был высокий, чистый и звучал негромко. Струны звенели, мелодия переливалась и текла, как прохладный ручей. О таком серебряном потоке мечтаешь в жаркий летний полдень на пыльной дороге, хочется припасть к воде, коснуться губами, ощутить свежее дыхание бегущей воды… и не уходить больше. Как в непрерывно струящийся ручей можно глядеть без конца, так и песня Ленлина — не надоедала. Люди притихли, даже о пиве позабыли, у кого кружка была в руках — боялись поставить на стол, чтобы резким стуком не сбить мелодию, не нарушить мотив.
Ленлин пел о зеленой стране, о дорогах среди лугов, о тенистых зарослях… Потом — о беде, которая пришла в мирный край. Струны зазвенели резче, ритм сменился, и голос певца сделался жестким. Свирепый зверь, игрушка Лорда Тьмы, напасть, несчастье, беспощадный убийца — вот что пел Ленлин.

Зло крадется по чащам ночною порой.
Нет ни жалости, ни добра.
Сколько смертной тоски! Ты слыхал этот вой?
До утра, до утра…

Девчонка, дочь трактирщика, всхлипнула и торопливо прижала к лицу красную от возни в горячей воде ладонь — испугалась, что перебила певца.
Хотя стихи блондина оставались на взгляд Корди безыскусными и некрасивыми, они заставили несколько десятков человек — целую толпу — притихнуть и слушать. Страх, страх… Странным образом тихий мелодичный напев передал ощущение безнадежности и тоски. Песня рвала душу, отзывалась эхом где-то под грудью, там, где Корди умел отыскивать тлеющую лучинку зла. Пока Ленлин пел, лучинки гасли, черные огоньки съеживались и меркли.
Потом блондин запел о городе с большим рынком, где можно отыскать все, что душе угодно. Богатство, богатство! Деньги текут рекой, товары переходят из рук в руки… слушатели немного перевели дух. Кружки опустились на столешницы — но прилично, тихо, почти без стука.
И среди богатства затаилось зло, пел поэт, потому что они всегда идут рука об руку, среди золота прячется оборотень с черным сердцем. Ленлин не назвал имени купца, не стал поминать, что он торговал живым товаром, многие подробности не попали в песню… но слушатели снова замерли. Они собственными глазами видели черное сердце на грудах золота.
Потом появился герой, который не смотрит на золото, запел Ленлин, — и этот герой, которому не застит глаза блеск богатства, этот сразу увидел волка в обличье жадного купца. Грод, принимая человеческое обличье, не был жадным в общепринятом смысле, напротив, работорговцы любили иметь с ним дело, поскольку он легко уступал в торге. Но теперь навеки он останется в песне скупым и прижимистым. Те, кто торговал с волком Гродом, не станут признаваться, не захотят вспоминать, постараются вымарать из памяти — очень трудно жить с таким пятном на прошлом. Значит, останется только песня. Песня Ленлина победила реальность, песня не солгала, но создала другую правду, более сильную, более жизнеспособную, чем хилая правда из прошлого.
Только тот, кто не глядит на злато, способен сразить злодея, — вот нехитрая мораль, которую вывел Ленлин в конце. Он пропел последний куплет… умолк… в воздухе трепетали, угасая, последние переливы серебряной мелодии… Те, кто слушал, даже не сразу сообразили, что песня окончилась, — это как осознать, что закончилась жизнь. Песня унесла слушателей в другую страну, где Грод был жаден, а Корди — чист душой. Публике не хотелось просыпаться, им нравилась сотканная песней иная жизнь… и люди молчали. Молчали.
Ленлин аккуратно прижал ладонью струны, погасил последний дрожащий звук музыки. Торжественно поклонился. И тишина взорвалась ревом. Слушатели орали, стучали кружками, хлопали в ладоши… Дочь трактирщика в восторге визжала тоненьким голосом, а папаша, заросший жестким волосом едва ли не до самых глаз, гудел басом:
— За обед — в расчете! За обед — в расчете!
Ленлин выпрямился и обвел зал счастливыми глазами. Он был упоен, его грудь разрывалась от восторга, ему не нужно было денег и бесплатного обеда. Он пел ради этого. Ради слез хозяйской дочки, ради стука кружек в черных мозолистых ладонях, ради перекошенного рта в обрамлении квадратной бороды. Ленлин был счастлив.
Корди уткнулся в тарелку. Он, с пылающим черным очагом в душе, вдруг ощутил себя одиноким среди искренней радости. Ленлин, стоявший на лавке, поглядел сверху, что-то говорил сквозь шум… Поэт сиял, как начищенная пряжка. Дочка хозяина взяла шлем Корди и стала обходить столы. Посыпались медные шульды… Ленлин взял аккорд, зал стих, только тихонько звякали монетки, падающие в шлем. Бродяга начал другую песню, старую, известную — о влюбленном воине, которого ждет дама в высоком замке. Пока он пел, девушка осторожно опустила шлем на стол перед Корди. Ленлин допел и попросил пива — промочить горло. Хозяйская дочка с улыбкой умчалась на кухню, она не стала спрашивать папашу. Воспользовавшись паузой, Корди аккуратно высыпал шульды из шлема и встал.
Ленлин за его спиной завел веселый мотив — снова запел что-то собственного сочинения. Корди пробрался между столов и вручил хозяину серебряный рейкер. Бородач нашел в кармане несколько медяков — сдачу, Корди буркнул:
— Сколько с меня за ночлег? Я сразу и…
— Да, ночлег… — Трактирщик глядел будто сквозь юношу, потом Корди сообразил, бородач смотрит поверх его плеча — на Ленлина. — Да ночуйте так. Чай, с меня не убудет, ежели двоих славных парней на ночь оставлю.
Выудил из кармана здоровенный медный ключ, протянул Корди. Тут песня закончилась, все засмеялись. Должно быть, блондин пел о чем-то очень смешном, но Корди не слушал. Трактирщик тоже хохотнул в бороду. Ленлин взял кружку и отхлебнул пива. Зал одобрительно гудел, кто-то позади Корди декламировал последние строки Ленлиновой песни.
— Держи, если хочешь сразу на боковую, — объяснил бородач, вручая ключ. — В двери увидишь три медных гвоздя, шляпки большие. А я твоего друга послушаю. Очень уж складно выходит у стервеца. А может, задержитесь на денек? Я за постой не возьму, а?
Корди пожал плечами и пошел к лестнице. Нашел комнату, стащил кольчугу и куртку, сбросил сапоги. Сюда пение Ленлина не долетало, но когда заканчивалась очередная песня, зал разражался радостным шумом.
Корди стало совсем одиноко, ему хотелось, чтобы приснился хромой старик, юноша лежал в темноте и старался припомнить черты отшельника… потом уснул. Но кривой собиратель не явился, в забытьи Корди видел лишь пустоту. Пустота ждала его.

7

Элина лежала с открытыми глазами и слушала. Спать совсем не хотелось — отоспалась, пока ее, словно вещь, возили с места на место. Целый день в пути, фургон покачивается, под пологом копится зной, рядом сопят товарки по несчастью… вот уж кому не надоедало, Элинины соседки ни разу не пожаловались на скуку. Да они и теперь, похоже, дрыхнут.
Девушка видела тоненькую, словно золотая нить, полоску света на двери, там неплотно пригнана ставенка. Это отверстие, забранное решеткой, сквозь которое толстые тетки в красном могут наблюдать за невольницами. В коридоре разожгли лампы, там светло как днем.
Сперва соседки то и дело просились по нужде, хлопали двери, потом стучали по полу пятки — туда, сюда… Элина тоже разок дернула бечевку, вскоре явилась охранница, не говоря ни слова, кивнула — Элина побрела по коридору, да не на двор, а к центральному зданию, все здесь внутри… и повсюду двери с замками.
Вообще-то, у девушки мелькала мысль — сбежать ночью из жилого здания, попытаться так или этак перебраться через стену… да где там! Узниц не выпустят. И не спят тетки в красном, и свечей не гасят. Тогда пришла новая идея — дергать за веревку почаще, проситься снова и снова, пусть толстомясые бабы побегают… Пусть умаются.
Но и от этой задумки Элина, поразмыслив, отказалась. Охранниц-то ночью десяток, не то что днем. То одна придет, то другая, поди-ка всех умотай! Да и зачем? Куда здесь сбежишь? Опять же нога побаливает… Элина потянулась, пощупала лодыжку — ссадина затянулась, должно быть, помогла лечебная мазь.
Все равно наружу не выбраться… а тетки — что? Не обидели никого, не ударили ни разу… ногу лечат. Девушка снова вытянулась на мягком тюфяке и задумалась: что их теперь ждет? Работа? Не похоже. А что ж тогда? Обитатели Красного Замка казались дружелюбными. Прекрасный Принц… он красивый, конечно, но все-таки Лорд Тьмы… Веселый, как и другие здешние мужчины. Но Лорд Тьмы!
А женщины? Элина вдруг сообразила, что так и не увидела в Красном Замке молодых женщин. Только мужчины да толстые некрасивые тетки, которые сторожат в коридоре и трудятся на кухне. Все до одной некрасивые… Вот она, Элина, Алхою приглянулась…
В коридоре послышался невнятный шум, стук, мимо Элининой двери грузно протопали толстухи, потом что-то грохнуло. Разговор — похоже, мужчина пришел зачем-то. Но о чем говорят у входной двери, девушке было не слыхать, ее келья в другом конце коридора. Снова затопали тяжелые шаги, скрипнула дверь. Элина, старясь не шуметь, вскочила с топчана и прильнула к щели между зарешеченным оконцем и ставенкой. Пришлось встать на носки, оконце было высоко, рассчитано на рослых теток, которые сторожат невольниц. В прореху был виден кусок коридора — совсем короткий, потому что щелочка узкая. Но Элина заметила-к выходу из здания провели девушку, ту самую, которая стояла рядом, когда Алхой осматривал новеньких. Эту Прекрасный Принц похвалил… и Элину похвалил. Что же будет?
Снова стукнула дверь, забубнили мужские и женские голоса, потом грохнул тяжелый засов, зазвенели ключи. Элина, едва дыша, всматривалась в коридор по другую сторону двери. Протопали бабы в красном, красивой девушки с ними не было. Элина решила, что утром, когда поведут завтракать, она расспросит соседку, куда водили ночью. Девушка подождала еще немного, ничего не происходило. За дверью было тихо, разве что изредка прохаживались охранницы. Шаги звучали грузно и размеренно, а доски пола поскрипывали под толстыми ножищами. Не спят, сторожат исправно!
Элина отступила от двери и подошла к окошку. Ставни здесь запирались, должно быть, только в холодное время, а сейчас в проем лилась ночная прохлада. Тишина, даже птиц не слыхать… Тишина и покой. На стене горят факелы, неяркие огни обрисовали контур гребня с зубцами. Под стеной — непроглядная чернота. Ничего не видать, скучно и тихо.
Девушка вернулась на топчан, поворачивалась так и этак, накрывалась и отбрасывала льняное полотно, которое должно было служить одеялом, — сон не шел.
Элина вставала, прохаживалась по тесной комнатенке, снова ложилась… Наконец веки стали тяжелеть, мысли начали путаться… девушка задремала… и вдруг ее будто толкнули — вдалеке раздался отчаянный крик. Элина села и прислушалась — ничего, тишина, как и прежде. Кричала женщина или приснилось? Девушка подошла к окну и вгляделась в ночь. Нет, лучше все-таки поспать. Неизвестно, что случится завтра, Элине нужно быть бодрой… Она решительно улеглась, повернулась к стене и натянула на голову одеяло.
В этот миг пьяный и веселый Ленлин поднялся на второй этаж… отыскал дверь с медными гвоздями, задул свечу и тихонько, чтобы не разбудить спящего героя, приоткрыл…

* * *

Ленлину было хорошо. Он пел, люди радовались, так весело вышло, так славно! Поэта едва отпустили, требовали играть и петь снова и снова. Девчонка подносила пиво, Ленлин хлебал, чтобы промочить пересохшее горло, и не заметил, что хмель забирает.
И он снова пел. Бродяга исполнил свои собственные куплеты, посвященные героям старины, спел и древние баллады, что были сложены прежде, чем встала Завеса… Крестьяне и торговцы снова хлопали в ладоши, стучали кружками, бородатый трактирщик подносил пива, сгребал медяки в широкую горсть, утирал слезы и снова посылал дочку — поднести певцу кружечку, чтоб кураж не пропадал. Потом еще и еще. Ленлин сочинил на ходу какие-то дурацкие вирши… о, Свет, что он пел?

В домике под колесом
Очень весело живем!
Заходите, люди, в дом,
Всех накормим, всем нальем!

Хозяин ржал как жеребец и снова велел дочке бежать к певцу с пивом, орал: «Заслужил! Ай, как уважил!» Еще пиво и еще… Ленлин охмелел…
Или это от усталости? Он — бродяга, ему не привыкать от темна до темна шагать по тракту, но нынче очень уж тяжелый денек выдался, зато люди вволю нарадовались. Поэт ощущал тяжесть подвешенного к поясу кошелька. Еще вчера кошель был пуст, а нынче — набит медяками!
Ленлин постоял на пороге, чтобы глаза привыкли к темноте, разглядел две кровати, на одной горбится темная масса — там спит герой.
Хм… герой его, Ленлина, баллады. Даже странно как-то. Кто из них кого… сотворил? Если бы не победитель волка-оборотня, Ленлину ни за что бы не сложить такой замечательной песни, стало быть — герой сделал Ленлина? Но не сложи поэт стихов, и герой был бы совсем другим, не таким, каков он есть теперь! Людям бы он казался иным, не таким, как в песне! Вот так штука…
В комнате было светлей, чем в коридоре. В окно лилось лунное серебро и покрывало мягкой патиной контуры скудной обстановки — сундук в углу, сапоги героя подле кровати и складки одеяла.
Бродяга осторожно вошел в комнату и затворил дверь. Когда он обернулся — Корди сидел в кровати и меч, лежащий на коленях, светился как будто собственным серебряным сиянием.
— Я тебя разбудил, — растерялся Ленлин. — Не хотел мешать…
— Ложись, — ответил Корди, откладывая оружие.
— Послушай, а я ведь так и не знаю, как тебя звать.
— Ты уже сочинил песню, — ответил герой. — Там нет имени.
Ленлин осторожно разделся и лег в свою кровать. Сосед не издал ни звука, даже дыхания не доносится. На миг поэту стало не по себе, но усталость и хмель взяли свое — он уснул. После такого удачного вечера замечательно спится, и грезы приходят самые лучшие. Ленлину снились девушки, цветы, новые песни и публика, которая рукоплещет и требует петь снова и снова… Во сне бродяга сочинял стихи, гораздо лучше и красивей, чем те вирши, которые удавалось сложить наяву, во сне Ленлин был великим поэтом, величайшим из сказителей Круга, никто не мог соперничать с ним. Из дальних краев являлись путешественники, чтобы послушать сладкозвучный напев великого поэта и музыканта. Путешественницы являлись тоже, и рукоплескали искусству Ленлина, и просили еще… еще… Какой чудесный сон.
В этот миг бывший раб Ойрик встал из-за стола и оглядел уснувших собутыльников.

* * *

В зале стояла тишина, все угомонились. Старик, не жалея монет, на славу угостил самых отъявленных болтунов и бездельников Раамперля, и завтра весь город станет судачить, какой славный малый этот Ойрик и как же хорошо, что судьба уберегла его от волчьих когтей. Щедрый Ойрик станет всеобщим любимцем.
Благодарность за угощение неплохо смотрится в компании с неловкостью из-за того, что именно здесь, в вольном городе Раамперль, несчастному старику выпало столько мук. Всякий раз, когда бывший раб будет оказываться в щекотливой ситуации, на помощь придет фраза: «…Вот, помню, когда отважный герой вырвал меня из лап оборотня…» — и всякий чиновник или стражник Раамперля поймет: его доля вины имеется в том, что волк разгуливал на свободе и бесчинствовал посреди города! Стыд чиновникам незнаком, но неловкость!.. Нужно только вовремя поминать прискорбное обстоятельство. И, будьте спокойны, Ойрик справится! Не зря же судьба подкинула ему вдобавок к чудесному избавлению — необъяснимую щедрость героя-спасителя. Судьба — хитрая бестия, она всегда просчитывает наперед. Она знает, кого карать, а кого миловать. Если на несчастного Ойрика свалилось столько удачи разом, значит, судьба знает: Ойрику можно доверять, старый Ойрик не подведет.
Он-то твердо уверен — другого шанса не будет предоставлено, нужно воспользоваться нынешним. И старик внимателен, он все замечает, он обращает внимание на такие мелочи, каких бы не заметил человек с гордо поднятой головой. А бывший раб привык смотреть под ноги. Вот и теперь…
Старик оглядел дремлющих пьяниц. Хорошо. Славно. Все перепились и наелись досыта. Во время пирушки Ойрик присматривал, чтоб никому не было грустно, чтоб никто не почувствовал себя забытым и обделенным. Бывший невольник самолично прохаживался вдоль столов, подливал вина, подкладывал куски посочнее. Сам весело шутил и охотно смеялся чужим остротам… мирил спорщиков, когда хмельные приятели затевали ссору, заставлял пить мировую… Но и замечал, что таится за дверью. Верней, кто. Теперь Ойрик медленно пошел вдоль стола. Храпящие приятели его больше не интересовали, теперь у старика была иная забота.
Выходя наружу, Ойрик прихватил тяжелую палку, которой обзавелся только нынче. Палка красивая, черная, покрыта толстым слоем лака, так что блестит на солнце. И медный набалдашник сверкает, как золото. И нижний конец железом окован. Хорошая штука, увесистая, а выглядит не оружием, а, напротив, признаком старого человека, немощного. Солидный пожилой господин, с трудом ходит, на палку опирается. На самом-то деле Ойрик был достаточно крепок, чтоб ходить без подпорок.
Старик вышел наружу и вгляделся в тень под стеной. Там прикорнул мужчина, в темноте его было не разглядеть, но бывший раб приметил. Теперь подошел и потыкал спящего тростью. Тот невнятно замычал, просыпаясь, — в грудь уперся окованный конец трости.
— Что, ждешь, пока кто-то выйдет, пьяный да беспомощный, чтоб ты мог карманы ему пощупать? — спокойно осведомился Ойрик. — Напрасно. Мои гости — шваль, такие же нищие, как и ты. Только они трусы.
Мужчина отстранил трость, потер глаза грязными кулаками и проснулся окончательно. Он приподнялся, свет из окошка упал на грязную свалявшуюся бороду и опухшие разбитые губы — тот самый злодей, который пытался отобрать у Ойрика подарок героя перед «Большой кружкой».
— Ты? Ты чего?
— Зря, говорю, ждешь, — повторил Ойрик. — Эти перепились на дармовщину, теперь до утра не поднимутся. А если поднимутся, все равно — до утра не осмелятся выйти.
— Чего надо? — хмуро просипел бородатый.
— Ты есть хочешь? Идем, на столах всего вдоволь.
Ойрик отступил на шаг и опустил палку, позволяя оборванцу встать. Тот поднялся, отряхнул одежду. Маленькие глазки с недоверием глядели на старикана.
— Идем, говоришь? А сам уже стражу позвал?
— Я мог и раньше позвать, а тебя не будить, — с обидой сказал старик. — Идем, разговор есть. Помнишь меня?
— Ну…
Оборванец не знал, на что решиться. Старик вел себя странно… но ведь и впрямь мог сдать страже, да не сделал этого! Бородатый поплелся за Ойриком в трактирный зал. Старик широким жестом указал на столы, где в самом деле оставалось немало снеди. Оборванец сдержаться не мог, очень уж есть хотелось — тут же накинулся на объедки, хватал куски, запихивал в разбитый рот, жевал уцелевшими зубами, жадно глотал, запивал вином из чужого обслюнявленного стакана, морщился от боли… Ойрик улыбался, глядя, как ест новый знакомец, кивал головой. Бородатый утолил первый голод, мощно рыгнул и стал есть медленней, разборчивей.
— Я на тебя не в обиде, — сказал Ойрик. — На твоем месте и я бы не сплоховал, на глупого старика насел бы, чтоб деньги отнять. Но уж и ты на меня не сердись, я тебя не бил. Другие били.
— Я им еще за все… — с трудом пробурчал оборванец, его рот был набит непрожеванными кусками.
— А как же, а как же… — усмехнулся Ойрик. — Да только промашка у тебя вышла. Орденский-то жив остался.
— Да я не… — Оборванец снова удивился. Он вовсе не хотел убивать Бремека, он никого не убивал… — Погоди, а откуда ты знаешь?..
— Оттуда, — голос Ойрика прозвучал совсем иначе, жестче, злей. — Орденского притащили в представительство. И лекаря к нему водили. Завтра к вечеру я буду знать точно, что там с ним да как. Но если он воспрянет и тебя припомнит…
— Я ж не того… только проучить… он же первый мне, я проучить… не до смерти…
— А надо было, чтобы сдох, — твердо промолвил старик. Улыбка бывшего невольника стала жесткой. — Потому что он оклемается и вспомнит тебя.
— Да я…
— Сбежать тебе надо. Или спрятаться. Пока добрый брат в беспамятстве валяется, есть время. Затаишься на время, этот орденский скоро уедет. Чужой он здесь — значит, не задержится. Я могу тебя спрятать.
Бородатый прикусил больным местом, скривился и сплюнул непрожеванное на пол. Потом уставился на Ойрика. Он не понимал.
— Мне, парень, помощник нужен. Ты как раз подойдешь. Если сбежишь, рано или поздно попадешься — не за орденского, так еще где. Если на меня руку поднимешь, пожалеешь. Да ты и не станешь против меня умышлять! Со мной тебе только лучше будет. Я стану думать, ты — делать. Мы с тобой — одного поля ягоды, нас Круг притеснял и обижал… теперь мы за все отомстим. Что скажешь?
— Ты даже имени моего не спросил…
— А на что мне имя? — старик пожал плечами.
«И впрямь, — подумал бородатый оборванец, — и впрямь…»
— Ладно. Будь по-твоему. А чем мы будем заниматься?
— Есть лишь одно ремесло, которое я изучил до тонкостей. Я посвятил ему полжизни… Да ты не смотри на старика, не смотри. Ты кушай.
Кушал оборванец долго. В тот миг, когда он наконец почувствовал, что больше в него не влезет, Корди проснулся и осторожно сел на топчане.

* * *

Юноша придвинул к себе меч, с которым не расставался во сне, встал и аккуратно вложил оружие в ножны. Ленлин спал, безмятежно улыбаясь. От него пахло пивом. Корди долго глядел на блондина… ему тоже хотелось улыбнуться, но как-то не получалось. Тяжело вздохнув, Корди натянул сапоги, застегнул пояс и пошел вниз.
Нашел конюха, разбудил и велел выводить жеребца. Тот спросонок никак не мог взять в толк, что это за человек уезжает. Конюх перебрал под песни Ленлина, а лошадь-то в конюшню ставил бородатый хозяин, так что заспанный мужичок заявил, что без трактирщика не может позволить вывести лошадь. Он человек маленький, что прикажут, то и делает. Пусть хозяин прикажет.
— Ладно, — согласился Корди, — зови хозяина.
Конюх замялся, будить трактирщика ему не хотелось, боялся, что тот осерчает… Корди положил ладонь на рукоять меча и нахмурился, это убедило упрямого конюха. Бормоча: «Сейчас, сейчас… вот ведь приспичило среди ночи…» — он побрел в дом. На пороге споткнулся, что-то с грохотом повалилось на пол, конюх выругался. Корди почувствовал, как в груди ворочается темный клубок, но расходовать злобу на этих ничтожных людишек ему казалось неправильным, юноша взял себя в руки. Восток уже начал наливаться красным, налетел ветерок, на колесе, украшающем вход, звякнули пестрые черепки…
Из дома показался хмурый трактирщик. Он почесывал волосатую грудь и зевал так отчаянно, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть. Оглядел Корди и махнул конюху лапой:
— Запрягай… то есть это… седлай.
Конец тирады бородача перешел в новый зевок. Пока конюх суетился, трактирщик чесался, зевал и разглядывал постояльца. Возможно, маялся от скуки и хотел поболтать, но хмурое лицо юноши не располагало к беседе.
— Съезжаете, мой господин? — решился наконец бородач.
Корди кивнул:
— Дорога далекая.
— Ну, это да, это конечно… а дружок ваш, стало быть, остается?
— Он сам по себе.
— А-а… — последовал новый богатырский зевок, — а я думал, вы вместе.
Корди смолчал. Конюх заканчивал возню, и юноша то и дело поглядывал в его сторону.
— Хорошо поет белобрысый, — снова заговорил трактирщик. — Дочка мне прямо уши прожужжала: оставь его, уговори, чтоб еще у нас пожил. Людям нравится.
— Мне не нравятся его песни, — признался Корди.
— А людям нравятся…
Конюх вывел жеребца из сарая, служившего конюшней, и Корди отвернулся от бородача. Трактирщик глядел в сторону, разговор был окончен, гость уезжал. Тут в зале что-то со звоном брякнулось на пол, послышалось долгое металлическое дребезжание — должно быть, миска свалилась на пол и покатилась между столов… потом раздались торопливые шаги — кто-то спешил во двор. Хлопнула дверь — на пороге возник босой Ленлин. Поэт прижимал к груди лютню, которую не успел спрятать в чехол. Чехол, башмаки и мешок с пожитками болтались в другой руке. Блондин с укоризной глянул на Корди:
— Почему ушел? Что же ты меня не позвал?
Ленлин надул губы и, кажется, готов был расплакаться.
— Не хотел тебя будить, — сказал Корди, садясь в седло. — Ты спал очень сладко.
— Подожди, пожалуйста, — попросил поэт, опускаясь на крыльцо.
Корди без улыбки наблюдал, как спутник сперва запихивал лютню в чехол, потом обувался…
— А ты говорил, он сам по себе, — заметил хозяин.
— Да, — согласился Корди. Лошадь под ним нетерпеливо переступила. — Я так считаю.
— А я считаю иначе, — объявил поэт. Он вскинул лютню за плечо и притопнул ногами, проверяя, как сидят башмаки. — Ну, вперед! К новым победам, которые я непременно воспою в стихах!
Когда топот копыт и болтовня Ленлина стихли, конюх буркнул:
— А мне было в голову взбрело, что этот чернявый кошелек у певца стащил, да и спешит смыться. Белобрысому вчера шульдов накидали…
— Брось, — отмахнулся хозяин, — у чернявого мошна ломится, серебра полно у него. Стал бы он на шульды того балаболки зариться!
— А может, стал бы!
— Нет, врешь. Чернявый — не такой, я людей знаю. У него взгляд, понимаешь… словом, такие из-за медяков не станут мараться. Здесь в другом дело.
— В чем же? В чем дело-то?
— А мне откуда знать, — трактирщик пожал плечами и еще раз зевнул. — Может, оно и к лучшему, что белобрысый убрался, не будет мне дитя смущать. Хотя доход вчера был зна-а-ат-ный…
— Угу. Я пойду досыпать, а?
— Не пойдешь. Запрягай лошадь, я за пивом съезжу. Запас-то вчера, считай, прикончили.

* * *

Сперва Ленлин помалкивал, потом, когда они вышли за околицу и рассвет окрасил округу праздничными розовыми красками, поэт снова спросил:
— Почему ты хотел уйти без меня?
— Это вышло само собой. Ты спал, я отправился своей дорогой.
— И все-таки? Ты не хочешь, чтобы я был при тебе?
— При мне? — Корди в самом деле не хотелось, чтобы кто-то был при нем, он привык к одиночеству, вот разве что немного скучал по старику, но тот перестал приходить в снах — значит, Корди мог обойтись без него.
— Ну, хорошо, — примирительно кивнул Ленлин, — не при тебе. Ты не хочешь, чтобы я был поблизости?
— Откровенно сказать, мне все равно. Лишь бы ты не мешал.
— А я не мешал! Я пел, всем нравилось! И вот сейчас — долгая дорога, и вместе веселей, потому что есть с кем словом перемолвиться, тебе не скучно, не одиноко!..
— Мне и одному не скуч…
Но поэт не слушал:
— И вообще, это даже не для нас с тобой, а для искусства! Для поэзии! Ты совершишь великие подвиги, а я напишу правдивую историю в стихах!
— Правдивую? — Корди уже понял, что болтливый спутник не даст ему вставить больше одного слова.
— Правдивую! И даже лучше.
— Угу.
— В конце концов, — добавил Ленлин, — когда мы вместе, тебе есть кому доверить посторожить лошадь… ну, там, куда ты попадешь. Кстати, а куда мы идем?
— Не знаю. На юг. Дорога идет на юг.
Вокруг расстилались поля. Чувствовалось, что здесь давно царит мир, этот край давно не страдает от набегов, как восточное пограничье, где еще не стерлась память о соседстве с Лордом Тьмы Кордейлом. Дальше к югу лежали владения Алхоя Прекрасного Принца, но тот считался самым безобидным среди Шестерых… если, конечно, не считать Уйгора Темного. Об Уйгоре никто ничего не мог сказать наверняка… даже насколько опасен самый таинственный из Лордов — и этого не знал никто в Круге. За любым злодейством мог стоять Уйгор, но доказать этого не удавалось ни разу.
Корди покосился на спутника, тот молчал. Странно, но Ленлин задумался. Дорога спустилась в лощину, потом поднялась на пригорок. С вершины открылся вид на окрестности: поля закончились, дальше по обе стороны тракта тянулся лес. Холм был границей земель, обрабатываемых жителями деревни, где путники провели ночь.
Если глядеть сверху, лес выглядел очень красиво — нежно-розовые с восточной стороны, кроны деревьев оставались совсем черными в тени, кое-где листья успели пожелтеть, так что волнистая поверхность приобрела нарядную пестроту и навевала мысли о празднике.
Корди с Ленлином немного полюбовались округой, потом перевалили гребень и спустились — сразу стало темно, и из придорожных зарослей потянуло сыростью.
— А на юге — земля Прекрасного Принца, — объявил поэт. Он и не думал прекращать болтовню. Задумчивость уже прошла. — Значит, ты направляешься к нему?
Корди смолчал. Какой смысл в согласии или отказе, если на юге только владения Алхоя и ничего больше — до самой Завесы.
— Выходит, я стану свидетелем величайшего подвига, — удовлетворенно заключил Ленлин, — победы над Лордом Тьмы!
— Как скажешь, — не стал спорить Корди. — Но ты вряд ли увидишь что-то интересное.
— Почему? — Ленлин захлопал густыми ресницами.
— А как ты себе представляешь такой подвиг?
— Ну… Не знаю! А как это будет выглядеть?
— Ты же поэт, у тебя богатая фантазия, — наконец-то и Корди разговорился. Вернее, только теперь Ленлин промолчал и дал возможность неторопливому собеседнику сформулировать свои мысли, — вот и представь себе: Лорд Алхой живет в большом замке, его охраняет стража, целое войско… Ты думаешь, я могу бросить ему вызов?
Ленлин думал долго. Потом решил:
— Можешь.
— Ты ошибаешься.
— Хочешь сказать, он велит своим людям убить тебя, а сам не выйдет на поединок?
— И правильно сделает. Но я не собираюсь…
— А, я понял! Нужно пробраться в Красный Замок тайно. Прокрасться и убить Лорда Тьмы, а потом… а потом… Нет, не так, переодеться купцами, да! Мы с тобой переоденемся…
— Ленлин!
— И скажем, что доставили… доставили… э… а что возят купцы этому злодею?
— Ленлин!
— А?
— Мне не нравятся твои стихи, Ленлин, но стратег из тебя — еще хуже, чем поэт.
В это время толстуха в красном распахнула дверь в каморку Элины и буркнула: «Вставай, дева!»

* * *

Элина вышла в коридор, там охранницы выстраивали девушек из вчерашнего каравана вдоль стены. Тетки, которые сторожили ночью, бродили, почесывались… одна гасила свечи. Это помещение бывало ярко освещено только ночью, а днем здесь царил полумрак. Элину поставили рядом с соседкой, так что она не успела разглядеть, где теперь черноволосая девушка, которую уводили ночью.
Когда Элина попыталась выглянуть, шагнула из строя, толстая баба в красном, ни слова не говоря, толкнула мягкой ладонью, вернула к стене. Сделано это было беззлобно, просто ночные тюремщицы спешили передать девушек дневной смене. Узниц пересчитали — караульщицы долго шевелили губами, загибали толстые пальцы… потом процедуру повторили снова, для верности. Элина подумала, что тетки не глупые, а просто очень уж боятся ошибиться. Расчеты сошлись, ночные сторожихи гурьбой пошли к выходу, а девушек отправили в противоположную сторону — умываться и завтракать.
Во время завтрака Элина осмотрелась как следует — симпатичной брюнетки среди товарок не было. После еды всех повели в новое помещение, большой светлый зал. Окна здесь были побольше, а решетки еще более прочные, чем в кельях, где невольницы ночевали. Здесь девушек снова выстроили вдоль стены. К охранницам присоединилась еще одна толстуха — эта показалась Элине даже уродливей прежних. Возможно, потому, что была меньше всех ростом. Коротышка прохаживалась вдоль шеренги, всматривалась заплывшими глазками, что-то бормотала под нос. Потом начала указывать пальцем. По ее знаку девушек выводили из строя и передавали под опеку еще одной тетке, на этой красное платье было вылинявшим и мятым. Она забрала четырех девушек — на взгляд Элины самых страшненьких — и увела. Остальных снова стала осматривать низкорослая баба. Потом девушек опять стали делить по какому-то принципу, причем теперь Элину выделили первой. Одна из охранниц подсказала низкорослой:
— Эту завтра.
— Чего так?
— Лорд сказал. Вчера сказал: послезавтра. Стало быть, назавтра ей черед.
— Хм… — толстуха оглядела Элину и, похоже, осталась недовольна. — И чего в ней такого особенного, что его милость самолично распорядились?
— У ней морда разбита была, и ногу стерла, дура, — подсказала долговязая. — Мы смазали эликсиром, к завтрему как раз дойдет.
— Эликсиром… — коротышка бесцеремонно ухватила Элину пальцами за подбородок и заставила повернуть голову так и этак, разглядывала ссадины.
Потом отступила на шаг, кряхтя согнулась и подняла подол белого платья, разглядывая Элинины лодыжки. Девушка хотела возмутиться и оттолкнуть толстуху, но здоровенная охранница придержала за плечо. Низкорослая выпустила платье невольницы и выпрямилась — от натуги лицо налилось красным, тетка одышливо сопела.
— По-моему, хоть сейчас ей можно, на этих пигалицах заживает как на собаках… Но если его милости желательно завтра, то, значит, завтра. Гляди, чтоб она снова с собой чего-то не учудила.
— Учудит — пожалеет, — заверила крупная женщина, стиснула напоследок Элинино плечо покрепче… потом отступила.
Женщины пошли дальше вдоль шеренги, осматривая девушек. Элине показалось, что коротышка сортирует пленниц, отбирает самых симпатичных. Приятно, конечно, что ее сочли самой хорошенькой, но куда подевалась брюнетка? И что здесь вообще происходит?
Спрашивать караульщиц, конечно, бесполезно… тетки ничего не скажут. Нужно самой разобраться. Вчера, когда их водили мыться, Элина разглядела, как подают дрова, снизу, через наклонный люк, — у девушки возникла интересная идейка… Во время завтрака не вышло, потому что дров потребовалось мало, но днем можно попытаться.
Девушек увели в прежний коридор с кельями, теперь их рассадили в другом порядке. Элина оказалась ближе к выходу, но теперь ставенка на двери прилегала плотно, без щелей. Не разглядеть, кого поведут ночью. Это последняя ночь, потому что завтра — ее, Элины, черед. Девушка решила не ждать темноты, а попытаться во время обеда. Или еще как-нибудь. Это только ночью десять сторожих в коридоре, а днем — только две.
Белье на топчане было свежее, старое пока что грудой свалили у входа… должно быть, скоро отдадут прачкам — значит, здесь много стирают, а раз так — требуется много топлива… и дровяные люки днем будут использоваться часто. Что делать дальше, Элина не знала, — пока что решила выбраться во двор, а там уж как получится…
Пока Элина вынашивала планы побега, Ленлин и Корди двигались на юг по хорошей торной дороге.

* * *

Караваны здесь проходили регулярно, хотя и не так часто, как по трактам вблизи Раамперля. Юго-восточные области Круга поддерживали торговые связи с Красным Замком, не брезговали зарабатывать на связях с Лордом Тьмы.
Да и земля была благоустроена и населена. Лес тянулся недолго, потом снова начались поля, дорога прошла у околицы — эта деревня расположилась чуть в стороне от тракта. Солнышко поднялось и уже пригревало вовсю, настроение Ленлина улучшилось, ему снова захотелось поговорить.
— А вот скажи, как ты думаешь, почему через одни деревни дорога проходит насквозь, а другие оставляет в стороне? Люди здесь другие, что ли… гостям не рады?
— Дневной переход, — бросил Корди.
— Что — дневной переход?
— Обычный дневной переход каравана от Раамперля — постоялый двор. И деревня на тракте вокруг этого двора. Потом еще переход — еще постоялый двор.
— А-а, как этот, с колесом на входе. А в этом селе нет постоялого двора?.. Да?.. — Корди уже умолк. — Ну, да, разумеется, зачем здесь постоялый двор, если мы только покинули ночлег. Здорово ты подметил, а я, сколько странствую, никогда не задумывался. Мир вообще устроен гармонично и соразмерно, я напишу об этом песню!
— О Лордах Тьмы?
— Почему о них? Я же сказал, что мир… А-а, я понял! Ты имеешь в виду, что если мир гармоничен и в нем имеются злобные Лорды, то это гармонично? Нет, мир — он гораздо больше нашего Круга. Здесь, внутри Завесы, время остановилось. Здесь гармония нарушена вмешательством Тьмы! Отличная мысль! Это рассуждение украсит песню. Здесь Тьма исказила гармонию мира, а вообще-то… Да, все собирался спросить… как тебя зовут?
Корди хмыкнул. Пока они болтали, деревня осталась позади, тракт снова шел в полях. Здесь, на юге, урожай совсем созрел, со дня на день местные должны приступить к уборке… Ветерок гонял по пшеничным полям золотистые волны, Ленлин вертел головой, ему уже хотелось поговорить о красотах здешних мест… но вопрос был задан.
— Так как зовут?
— Вспомнил! Мы второй день в пути.
— Ну, прости. Честное слово, я все время собирался, но никак не мог подыскать подходящего момента. Как тебя звать?
— Можно — Корди.
— Корди? Почему «можно»? Это не настоящее имя? Я же должен увековечить его в песнях…
— Это сокращенное имя, меня в самом деле так звали. Можно сказать, всю жизнь звали.
— Опять «можно сказать»… да что ж ты за человек такой? Откуда? Корди, расскажи о себе, а?
— Это скучно, я жил в лесу со стариком. Он учил меня охотиться. Потом старик… потом старик умер, и я отправился в путь. Теперь буду в дороге… до конца. Вот и вся история. Ты чего?
Взгляд Ленлина затуманился, он убавил шаг и шевелил губами. Потом вдруг выдал:

Он рос одиноко под сводом лесов,
Охотился в чащах звериных,
Но вдруг прозвучал удивительный зов —
Герой захолустье покинул.

Дороги и схватки, и топот копыт,
Звон стали и кличи сражений,
А зов все сильнее и громче звучит
Из мрака, забвенья, из тени…

— Ленлин, откуда ты это взял? Насчет зова из мрака?
Поэт очнулся, его взгляд стал осмысленней. Он отбросил кудри, упавшие на глаза, и задумчиво потер лоб.
— Н-не знаю… Оно само всегда в голову приходит. Как-то сложилось… чтобы рифма вышла. А что? Тебе опять не нравится?
Корди опустил голову. Впервые стихи спутника его зацепили. Они оставались на взгляд юноши безыскусными и чересчур простенькими, но когда Ленлин читал нараспев — в душе что-то шевелилось, отзывалось.
— Теперь мне кажется, я раньше сочинял какую-то чушь, — признался Ленлин, — а когда шагаю рядом с тобой, то у меня выходит совсем иначе, намного лучше! Даже не так, когда я рядом с тобой, у меня получается что-то настоящее. А раньше было ненастоящее. Даже не знаю, как сказать… вот вчера люди слушали, кричали, просили еще. И больше всего понравилась песня о тебе и оборотне. Я бы никогда не смог так сочинить, если бы не ты. Пожалуйста, не уходи от меня, а? Если ты… если… у меня больше не получится настоящих песен!
Корди пожал плечами. Он не знал, что ответить Ленлину.
— Ты все еще позволяешь сопровождать тебя?
— Ну, я… не против.
— Здорово! Спасибо, Корди!
Пока Ленлин болтал и сочинял стих о темном зове, Элина не отходила от зарешеченного окошка. И наконец ей повезло — она услышала разговор. Двое мужчин шли вдоль длинного здания, где держали невольниц, и беседовали. Голоса показались девушке знакомыми.

* * *

Элина узнала караванщика, который привез ее и других девушек в Красный Замок.
— …Так что недолго, — закончил фразу караванный старшина.
— Мог бы и передохнуть, — возразил собеседник. — Ведь его милость не торопит!
— Его милость не торопит, но требует, чтобы барак не пустовал. Мы и так потеряли время, пока ездили на север.
— Так ведь прежде там бывало много товара! Куда больше, чем в Раамперле! Кто ж мог знать…
Теперь девушка припомнила и этого. Охранник, тот самый, что ударил по лицу, когда она пыталась сбежать в последний раз.
— Это да, верно… ну, зато теперь я дальше Раамперля не сунусь. Лучше стану меньше привозить, но чаще. Тебе-то что? Ты в охране Красного Замка остаешься, я уже подобрал парней в новую ездку. Я вашего брата буду менять, чтобы отдохнуть успевали.
Собеседники прошли под окном, и теперь голоса удалялись.
— Да я слыхал, спасибо тебе. Ты, если что нужно, только скажи.
— Ясное дело, — вздохнул караванщик. — Вам-то чего без отдыха туда-сюда носиться… А у меня — дочь. Сам понимаешь, если не успею…
— Да, я понимаю… эх…
Голоса стихли, мужчины ушли. Элина удивилась, эти двое совсем не походили на злодеев. Обычные люди, можно сказать — добрые, искренне сочувствуют друг дружке, стараются помочь, выручить. Девушка нахмурилась: ей-то никто не посочувствует. Соседку, черноволосую девушку, увели, она не вернулась… и караванщик боится, что барак опустеет, готовится снова за товаром… дочь у него. Что здесь происходит?
Грохнул замок, Элина расслышала голоса. Толстая дверь гасила звуки, но девушка разобрала, что говорят не у выхода во двор, а там, где длинный барак примыкает к центральному зданию. Похоже, пришли за грязным бельем. Больше Элина не раздумывала, сдернула покрывало с кровати, скатала в тугой ком, бросилась к двери и заколотила, не жалея кулаков и коленей, в доски — так, что грохот пошел, наверное, по всему бараку! Затопала охранница, Элина отпрыгнула от двери и повернулась спиной. Стукнула ставенка на зарешеченном оконце.
Придерживая свернутое покрывало у груди, Элина согнулась и задрала свободной рукой подол просторного платья, оголяя обращенный к двери зад:
— На, погляди в зеркало, корова! — закричала она.
Обидные слова сработали.
— Ах ты ж, мерзавка!.. — Толстая тетка загрохотала засовами, распахнула дверь…
Элина развернулась, выпрямляясь, — покрывало в ее руках надулось пузырем, взметнулось и накрыло сторожиху. Пока толстуха билась в складках ткани, будто в сети, Элина проскочила к двери и вылетела в коридор. Даже в полутемной галерее ее белое платье невозможно было спутать с красными одеждами местных. Вторая охранница, как обычно, сидела у входной двери — теперь она вскочила и, раскинув руки, пошла на Элину. Прорваться здесь — нечего было и думать. Дверь заперта, а ключи у здоровенной бабищи не отобрать… Но девушка и не собиралась драться, она побежала в противоположную сторону. Там дверь была распахнута, удивленные работницы, которые явились за вчерашним бельем, замерли, раскрыв рты от изумления. Эти женщины были не такого могучего сложения, как стража в красном.
Беглянка проскочила между растерянными прачками, бросилась к залу, где кормили узниц, промчалась между столов, вылетела в новый, короткий коридорчик, ринулась в дровяной чулан перед купальней. Точно, люки были распахнуты, несколько мужчин неспешно подавали поленья внутрь и укладывали вдоль стен. Элина отпихнула работника, который даже не успел сообразить, что происходит, и вместе с кучкой полешек вывалилась в распахнутый люк. Те, что были внизу, только глянули вслед — а Элина уже неслась прочь. Сперва вдоль стены жилого барака, потом — через открытое пространство к кухонной пристройке… Свернула за угол и оказалась перед входом в Красный Замок, едва не столкнулась с мужчиной. Тот держал ручки носилок и шагал навстречу Элине.
Двери обиталища Лорда Тьмы были распахнуты, оттуда выносили… на передних носилках — неопрятный ворох тряпья. Поначалу Элине показалось, что несут белье красного цвета. В этом месте многое было красного цвета… только потом девушка сообразила, что простыни — обычные, белые, но сплошь залиты красным… Носильщик поднял голову, увидел Элину, остановился, его толкнули носилки… Следующая пара уперлась в спины товарищей, у этих на носилках было продолговатое… в рост человека, укутанное мешковиной. Из-под драпировки свешивались длинные черные волосы… несколько прядей слиплись, и покрылись коркой коричневого цвета… Элину кто-то схватил сзади за руки, она завизжала — длинно, пронзительно, отчаянно… Ноги подкосились, девушка поняла, что падает… взгляд скользнул выше, выше… успела разглядеть в окне второго этажа красное лицо. Золотистые кудри, яркие белки глаз — и кожа страшного красного цвета. Элина потеряла сознание.
В тот миг, когда девушка рухнула на руки преследователей, барка работорговца ткнулась в причал вольного города Раамперля.

* * *

Ойрик привел на пристань толпу новых приятелей — мол, пусть полюбуются на почин. Поглядят, как будет управляться с делами этот добрый славный человек. Собутыльников старика здесь собралось заметно больше, чем купцов, интересующихся невольниками с севера. Гуляки уже успели с утра вкусить от Ойриковых щедрот и теперь желали развлечений.
Шкипер барки, он же владелец товара, сперва обрадовался — нечасто его встречала такая толпа. Ойрик выступил вперед и заявил, что готов купить оптом весь товар — если сойдутся в цене, конечно.
Северянин, дородный румяный мужчина с роскошными усами, смерил взглядом тщедушного старика и ухмыльнулся:
— Я раньше с Гродом дела имел. У нас договор, никому не показываю товар, пока он не глянет. Где Грод? С ним буду говорить.
— Смотрите, добрые люди, — Ойрик ткнул тростью в северянина, — он волка зовет! Он с порядочным человеком дела иметь не желает, прежде чем волку в пищу бедолаг не предложит!
Тут же толпа Ойриковых приятелей зашлась в крике, что северянин — злодей, волчий прихвостень. Шкипер опешил и только вертел головой. Он не понимал, о чем орут раамперльцы.
— Вот бесстыжий! — неслось с пристани. — Глядите на мерзавца!
— Да он людей на смерть возил, вот черное сердце!
— Негодяй!
— Да он сам не лучше волка!
— Теперь в Раамперле никто с тобой дела иметь не будет, людоед!
Бездельники, подогретые дармовой выпивкой, распалялись все сильней, они заходились от собственной безнаказанности и пылали праведным гневом.
— Да если мы только узнаем, кто у тебя, волчьего приятеля, товар берет, да мы такого из города враз вышибем! Не нужно нам людоедов и их дружков! Прогоним из города! По миру пустим!
Теперь забеспокоились и купцы, явившиеся глядеть на рабов с севера. Последние выкрики касались их… Самый трусливый поспешил отойти в сторону, за ним другой… Остальные глядели кто под ноги, кто на реку — будто происходящее на причале их не касалось.
Ойрик выступил перед буянами и помахал тростью. Стало тише.
— Добрые мои друзья, — проникновенно молвил старик, смахивая несуществующую слезинку, — как я рад, что в Раамперле такой народ. Что б я без вас? Куда бы мне? Эх… Нынче же выпьем за ваши добрые сердца! Теперь, немедля! Эй, Пегий!
Бородатый налетчик, которого теперь звали Пегим, подбежал с кувшином. Толпа Ойриковых подпевал одобрительно загудела. Бывший разбойник раздал кружки и стал наливать.
Шкипер глядел на спектакль и по-прежнему ничего не понимал. На всякий случай он велел своим людям глядеть в оба и не спускать сходней, а сам укрылся в каюте. Работорговцы, видя, что нынче товар им не предложат, стали расходиться…
— Пегий, веди моих дорогих гостей к нам, я вскоре буду… Мне тут нужно кое-куда… ох, дела, дела… да вы не ждите, угощайтесь, Пегий вам и подаст, и прислужит…
Когда пристань опустела, старик встал у борта барки и стукнул тростью. Потом еще — громче, требовательней. Из каюты показался северянин. Он нервно теребил усы.
— Видишь, почтенный, какое дело, — объявил Ойрик, — Грод твой волком оказался. Слыхал о нашем оборотне? Вот так-то. И тебе здесь торговать не дадут, потому что ты с волком дела иметь желаешь, и более ни с кем. Никто твой товар теперь не купит и взглянуть не придет. Только я. Понял? Или вези груз обратно, или со мной говори. Но уж в цене изволь подвинуться.
— А что ты за человек такой?
— А я тот самый человек, который тебя выручит. Мой дружок, герой и великий воин, волка прикончил, меня из зубов зверя едва живого вырвал. Теперь я владею Гродовым имуществом. Я вместо него. Со мной станешь торговать, я весь товар возьму.
— А если я откажусь?
— Твой выбор, — кротко согласился Ойрик. — Тогда мне эту ораву и завтра поить придется, сколько монет на них потрачу — на столько меньше ты получишь. Я куплю рабов, насколько хватит серебра… а больше ты никому здесь ни одного человечка не всучишь, уж поверь старику.
Шкипер думал, косился на нахального собеседника, терзал усы, но Ойрик уже видел — северянин согласится. Он умный, он поймет. И согласится. Бывший невольник задумал выжить конкурентов и взять в свои руки торговлю рабами в Раамперле и окрестностях. Деньги для начала были — Ойрик отыскал тайник Грода, там было много всякой ерунды, вроде рейкеров, отчеканенных до Повелителя, и каких-то дешевых безделушек. Волк плохо разбирался в стоимости монет, откладывал все подряд… но для начала хватит. Ойрик полагал, что недостаток средств возместит за счет оборотистости. Пока что получалось. И он спокойно ждал, пока северянин осознает, что у него нет иного выхода, кроме как сговориться с единственным покупателем.
В тот миг, когда шкипер кивнул: «Ладно, Тьма тебя возьми, будь по-твоему!» — Ленлин начал петь.
Корди тяжело вздохнул…

8

— Корди!.. Корди, ты заснул, что ли?
— Что?
— Ты спишь на ходу!
— Нет, просто ты читал свои стихи, я не хотел мешать.
Блондин надул губы.
— Если тебе не нравится поэзия, так и скажи!.. Слушай, я чего хотел спросить — может, завернем в одно из этих сел, пообедаем…
— Ты сочинил песню, поэтому хочешь ее немедленно спеть. Люди станут уговаривать тебя спеть еще, потом снова, потом остаться на ночь, и мы никуда не попадем.
— Вот еще, ничего я не хочу петь.
— А я не хочу есть.
— Но все-таки когда-то обедать надо…
Корди подумал, что блондин прав, рано или поздно придется сделать остановку и поесть. Вообще-то, если бы Ленлин поменьше говорил, был бы вполне сносным спутником. И ходоком он оказался отменным, ни разу не отстал, не стер ног, не пожаловался — а ведь странствовал пешком. Хотя Корди привык подолгу оставаться в одиночестве, теперь начал привязываться к балаболке Ленлину.
— Пообедаем, — пообещал юноша. — Потерпи.
— Да я ничего… а долго еще?
— Ну… — Корди не знал, как ответить. Ему-то все было понятно без слов. — Ну, дневной переход. Мы же говорили.
— Ну что, дневной… Ага! — Ленлин и думал тоже вслух. — Между постоялыми дворами — дневной переход, это я понял. Значит… мы будем идти целый день…
— Нет.
— Как нет?
— Мы движемся намного быстрей каравана.
— А-а… значит, не целый день шагать. Корди, ты мог бы говорить немного больше, слишком уж коротко ты изъясняешься.
— Хоть кто-то должен коротко.
Ленлин недоуменно поглядел на воина, потом сообразил и захохотал. Отсмеявшись, напомнил:
— Я все-таки поэт. Мне нужно говорить, как тебе дышать. Давай поговорим о чем-нибудь, а?
— Говори.
— Так неинтересно, если говорить буду только я.
Корди хотел ответить, что до сих пор им это неплохо удавалось, но не успел выговорить, как Ленлин снова принялся болтать:
— Вот, к примеру, скажи, как ты думаешь пробраться в Красный Замок? И почему тебе не нравится моя идея переодеться купцами?
— У нас нет фургона.
— Ничего, у нас есть твоя лошадь. Мы навьючим на нее… что? Ты чего так вздыхаешь?
— Одиночки здесь не торгуют, это пограничье. Купцы собираются караванами, с ними всегда вооруженная охрана.
— Ты воин, ты наша охрана.
— Нет, не годится. Я на днях видел на этой дороге караван, большой, при нем были солдаты. — Корди немного подумал и уточнил: — Дюжина. Им никто не удивлялся. Значит, так здесь обычно бывает.
— Ну, хорошо, — Ленлин сделал вид, что задумался. — А что они везли?
— Девушек.
— О, здорово!
— Рабынь, в цепях. Одна пыталась сбежать, ее вернули. Я видел.
— Здорово!.. — Ленлин не дослушал, ему грезились девушки, целый караван девушек! — Постой-ка, а почему девушек? Целый обоз девушек?
— Ну да. Так что ты не сможешь сойти за купца.
— А?..
— Не спрашивай. Лучше сочиняй стихи.
Ленлин с готовностью принялся декламировать вирши об алых щечках и сочных губках. Это он уже напевал дочке трактирщика, стихи были старые, из тех, что сам поэт назвал «ненастоящими». Зато куплетов было много — хватило до тех пор, пока не показалась деревня.
— Здесь, — объявил Корди, указывая рукой.
— Обед? — обрадовался Ленлин. — И ночлег?
— Я бы отправился дальше. По-моему, поселение — последнее по эту сторону границы. Дальше земли Лорда Тьмы, а я хочу перейти границу ночью.
— Ух! — восхитился Ленлин. — Отличная идея! Тогда здесь — только обед.
В самом деле в деревеньке оказался и постоялый двор, хотя не такой обширный и благоустроенный, как прежний, с колесом над входом. На улицах было тихо и безлюдно, а трактирщика пришлось звать, он не ждал гостей и занимался чем-то по хозяйству. Чувствовалось, здесь не так часто проходят караваны.
Корди велел подать обед и отправился, как обычно, в угол. Ленлин же принялся болтать. Его интересовало все: как часто здесь появляются путники, сколько дней пути до ближайших городов и где сельчане, почему никого нет на улицах?
— Так трудится народ, — ответил хозяин, пожилой коренастый мужичок, — кто в огороде, кто в поле. Торопятся пораньше управиться, до темна.
— А что после темна? — не отставал Ленлин.
— Ночью по домам добрые люди сидят, только разбойники шастают.
— И много у вас в округе разбойников?
— Имеются… Заночуете у нас, господа почтенные? Готовить комнаты?
— Мы дальше отправимся, — бросил из угла Корди. Еще не хватало, чтобы Ленлин объявил, что вечером станет петь.
— Как прикажете, — вздохнул хозяин, — но лучше бы вам переждать. Вечереет уже, а ночью злодеи на разбой выходят… Право слово, переночевали бы?
— Нет.
Ленлин с сожалением поглядел в угол, где обосновался спутник. Он-то уже собрался расчехлять лютню… но нет так нет. Впереди ждут сюжеты новых песен! Поэт вздохнул и побрел в угол — к Корди.
Хозяин принес обед: похлебка, вареные овощи, пиво. Обычное угощение в такой глухомани. Корди пиво не понравилось, но Ленлин заверил, что бывает много хуже. Пока обедали, за окном стало темнеть. До ночи было далеко, однако приближение вечера уже чувствовалось. В зал вошел крестьянин, покосился на гостей и окликнул трактирщика:
— Моя старшая к тебе не заходила?
— Нет, с чего бы ей? — удивился хозяин.
— Да я везде гляжу… пошла с девчонками в лес, а вернулись без нее. Говорят, звали, выкликали — не отзывается. Ну, как вечереть стало, они — домой. Я уж и там, и сям… нет нигде.
— Нужно в лес идти, искать! — твердо заявил трактирщик. — Я с тобой, соседей тоже зови.
Отец пропавшей девушки торопливо кивнул и поспешно удалился, а хозяин обернулся к гостям:
— Неладно дело…
Корди доел и встал, чтобы расплатиться, Ленлин быстрей заработал ложкой.
— Ну, раз дальше отправляетесь… — начал хозяин.
— Да, уходим, — кивнул Корди.
— Как девушку звать? — подал голос Ленлин. — Я на случай, если встретимся…
— Ильмой зовут. Вряд ли она вам на дороге попадется. Ох, беда…
Трактирщик прошел на кухню, там, должно быть, хозяйничали женщины. Хозяин велел им запирать заведение — мол, он идет искать пропавшую Ильму. Возвратился с топором и выразительно поглядел на Ленлина. Тот торопливо влил в себя остатки похлебки и схватил оставшиеся ломти хлеба — в дорогу.
Вышли вместе, Корди отправился за жеребцом, а хозяин оставил их и ушел по тихой улице. Должно быть, к дому отца пропавшей девчонки.
После еды шагается не так бодро, и Корди, жалея спутника, поехал медленно. Оба молчали, даже Ленлин не заводил разговора. Но потом, когда деревня уже скрылась за лесом, а небо налилось густой синевой, наконец не выдержал:
— А как по-твоему, это как-то связано с Алхоем? Ну, что ему рабынь возят, а тут эта Ильма пропала?
Корди пожал плечами. Он не думал об этом. Дорога шла по лесу, до границы оставалось совсем немного, и местные, похоже, этих мест избегали — так что здесь деревьев никто не рубил. По обе стороны тракта теперь высились здоровенные дубы и клены, Корди этот лес напомнил родные чащи. Здесь не ощущалось присутствия человека — только дорога, да и та пустынна.
В лесу темнеет раньше, но Корди с Ленлином шагали в сумерках. Поэт не спрашивал, где собирается ночевать спутник, даже ему не хотелось нарушать настороженное молчание чащи.
— Постой! — негромко бросил Корди, натягивая поводья.
— Что случилось? — Ленлин на всякий случай задал вопрос шепотом.
— Граница.
Корди указал столбы, установленные по обе стороны дороги. Кустарник вокруг был вырублен, но сейчас, в темноте, эти бревна, накрепко вкопанные в землю, сливались с темной массой зарослей.
— Ручаюсь, что они выкрашены красным, — заявил поэт. — Я слыхал, у Лорда Алхоя все красное.
— Важно, что их не охраняют, — отозвался Корди. — Во всяком случае, по ночам.
Юноша спрыгнул на землю и подошел к столбу, погладил гладкую поверхность, зачем-то поднял голову и всмотрелся в фиолетовые небеса…
— Ну что, пойдем дальше? — осторожно спросил Ленлин. Ему вдруг стало страшновато.
— Я думаю, здесь лучше лесом… — Впервые в голосе Корди чувствовалась неуверенность. — Но сейчас ночь, никого нет… давай еще немного по тракту.
Ленлин догадался, что спутник немного растерян, прежде за Корди подобного не водилось. Поэтому поэт предложил:
— Если ты сомневаешься, давай свернем в лес. Ты можешь в лесу идти, не заблудишься? Потому что я совсем не…
— Давай, — с облегчением решил воин. — Я могу.
И спешился. По лесу они прошли совсем немного, Корди вдруг крепко сжал предплечье музыканта. Ленлин догадался: шуметь нельзя. Послушно замер и поглядел на приятеля. Здесь, в лесу, он почти ничего не видел и скорей угадал, чем рассмотрел движение руки Корди. Тот указывал в сторону. Ленлин тоже глянул — за деревьями мерцали оранжевые отсветы. Кто-то развел костер.
Когда Корди вручил Ленлину поводья и знаком велел оставаться на месте, далеко к северу от приграничного леса, в вольном городе Раамперле закончилась пирушка в домике позади базарных рядов.

* * *

Ойрик вышел проводить дорогих гостей, с каждым церемонно распрощался, раскланялся, сетовал, что деньги вышли и нет возможности угостить славных соседей, как они того заслуживают.
— Но уж как расторгуюсь, непременно соберу вас, дорогие мои друзья, снова! — пообещал напоследок старик, ударяя в землю тростью, будто ставил восклицательный знак в конце фразы.
Когда пьяные выкрики стихли, Ойрик обернулся к подручному, и другим, совершенно трезвым голосом, велел:
— А теперь идем. Пора дело делать. И, это, Пегий… прихвати дубинку какую-то, что ли. Нож у тебя есть?
Тот продемонстрировал ржавый обломанный клинок, который обычно носил за сапогом и никогда не пускал в ход. Пегий вовсе не был душегубом, выбирал жертвы безобидные, чтобы можно было обойтись без членовредительства.
— Нож тебе нужен другой… как прибыль пойдет, куплю. И одежку получше… — вслух подумал старик. — Идем!
Пегий запер домик и поспешил за стариком. Ночью проход позади клеток невольничьего рынка выглядел мрачно и неприветливо. Со стороны реки дул ветер, где-то повизгивала жесть — должно быть, раскачивалась невидимая в темноте вывеска. Шаги звучали таинственно, и каждый будил под пустующими навесами гулкое эхо. По дороге Ойрик наставлял подручного:
— Когда пойдет торг, следи за шкипером и его людьми. Может, попытаются надуть, может, затеют ссору. Сейчас время ночное, их на судне много, а нас только двое. Если что — беги. Завтра поднимешь, кого сможешь, приведешь на пристань меня выручать.
— А могут напасть? — удивился Пегий.
— Вряд ли, потому что им невыгодно ссору в Раамперле затевать… но гляди в оба.
На барке горели фонари, прикрытые мутными стеклами. Шкипер не спал, поджидал покупателя. Ойрик окликнул издали, по кораблю засновали тени, вспыхнули новые светильники, поярче.
— Давай, выводи! — решил Ойрик. — Показывай по одному, будем осматривать, оценивать. Сразу платить стану, монеты при мне.
Шкипер сперва заспорил — мол, обычно купец поднимается на борт, там и глядит. Ойрик отказался, время позднее, ему поскорей нужно. В конце концов старик настоял на своем — матросы стали выводить по прогибающимся хлипким сходням сонных рабов. Начался торг. Цены старик называл уверенно, и неизменно — минимальные. Шкипер бранился, дергал усы, но Ойрик держался твердо, и последнее слово всегда оставалось за ним. Пегий ежился в оборванной одежке под холодным ветром с реки и поглядывал, чтобы на берегу не собиралось помногу моряков. Если что, поторапливал: «Давай-ка обратно, не мешай хозяевам торг вести!» — и помахивал увесистой дубинкой. Налетчик старался выглядеть уверенно, однако отчаянно трусил. Боялся, что шкипер велит поколотить их со стариком да отобрать монеты. Ночь, поблизости никого, кто помешает? Так он и косился на матросов, пока выводил рабов и пристегивал по одному к длинной цепи, по мере того как Ойрик назначал цену и оплачивал одного невольника за другим.
Зато старик держался бойко, чуть ли не нагло. В конце концов он стал обладателем шестнадцати невольников. Шкипер потребовал, чтобы Ойрик рассчитался и за цепи.
— Завтра пришлешь человека, пусть цепи заберет, — решил старик, потряхивая опустевшим кошелем. У него не осталось монет, чтобы оплатить железяки. — Или с нами парней отправь, я свои цепи взамен отдам.
Ойрик выделил голосом слово «свои» и усмехнулся. Шкипер не понял, что старик имеет в виду собственное недавнее прошлое, и заподозрил обман. Снова начался настороженный обмен намеками. Пегий переминался с ноги на ногу и с опаской косился на черные силуэты матросов над бортом судна…
— Да ты чего, — твердил Ойрик, — боишься, что я в малом стану обманывать? Нет, конечно же, нет! Нам с тобой дела иметь долгонько предстоит! Не сомневайся, я человек верный и надежный!
Наконец дело сладилось, шкипер сказал, что пришлет матросов поутру, нечего им на берегу ночью шастать. Старик велел Пегому гнать товар в клетку, да поскорей. Один из невольников оказался хром и отставал, задерживая процессию. Ойрик рассердился (наверное, из-за того, что в темноте прозевал порченый товар), подскочил к бедняге и с размаху ударил тростью в живот. Невольник охнул и согнулся, загремели кандалы… Этот звон окончательно вывел Ойрика из себя.
— Эй, Пегий, а ну — всыпь ему! Пусть запомнит: если хозяин говорит: «Быстро!» — то и хромому нужно бежать!
Пегий не хотел лупить несчастного, но старик ярился, размахивал собственной палкой, и новоявленный надсмотрщик решился — ударил раз, другой… Хромой раб завыл от боли, сосед, прикованный рядом, попытался вступиться за калеку, тут уж и Пегого разобрало, ударил смутьяна от души, потом еще раз… Бывший разбойник почувствовал вкус к новой работе…
И Ойрик не останавливал, напротив, орал:
— Так их, бей! Да не по башке, товар испортишь! Под дых его! В живот! Нам же завтра эту мразь купцам показывать! Бей, чтоб следов не оставалось! А ну, и того! И еще разок! Эх, не умеешь, смотри, как надо! Эх! Ну-ка!..
Пока Пегий осваивал профессиональные премудрости, Корди крался между толстенных дубов к чужому костру…

* * *

В лесу юноша чувствовал себя спокойно и уверенно, будто вернулся домой после долгой отлучки. На востоке, у Черной Горы, деревья другие, больше хвойных, но все-таки очень похоже.
Корди переходил из-за одного толстого ствола к другому, медленно огибая костер. Оранжевые отсветы на узловатой коре становились все ярче, уже слышны обрывки разговора, хотя слов не разобрать. Вот тени сместились, кто-то из сидящих у огня привстал, чтобы подбросить веток, пламя вспыхнуло ярче… Корди остановился, выждал. Потом двинулся дальше. Он шагал очень тихо, аккуратно нащупывал почву, прежде чем перенести вес, избегал становиться на ветки.
Вот костер и совсем рядом. Юноша перебрался за молодое дерево, где гибкие ветви с густой листвой торчали низко, и выглянул. Вокруг огня сидели шестеро, двое поджаривали что-то на прутиках, протянутых к огню. Седьмой была девушка — эту усадили, прислонив к толстому стволу, и огонь ярко освещал широкое курносое лицо. Рук девушки Корди не видел, похоже — связаны за спиной. Наверняка это и была пропавшая Ильма, а остальные — разбойники, о которых говорил сутулый трактирщик. Корди чувствовал, как разгораются темные огоньки в людях у костра: чем внимательней глядят они на Ильму — тем ярче и выше черное пламя.
Решение показалось очевидным, эти люди были нужны Корди. Они не казались опасными противниками, к тому же сейчас разбойники уверены в собственной безнаказанности. Украли девчонку, пересекли границу и укрылись на землях Лорда Тьмы… Значит, боятся крестьян. Такие не страшны.
— Ну, так ты ответишь, наконец? — раздраженным тоном обратился к девушке крупный мужчина. Возможно, атаман. — Сколько мне повторять? Папка твой кто? Богатый ли? Серебро под полом прячет? Говори!
Девушка молчала — должно быть, совсем перепугалась.
— Ну? — Разбойник подсел к девушке, та вздрогнула и попыталась отползти в сторону, — Корди приметил веревку, обмотанную позади нее вокруг дерева. — Так что, отвалит папаня монет за дитя? Как думаешь? Потому что ежели не будет серебра, мы тебя Темному Лорду продадим. Алхой Прекрасный Принц точно заплатит. Ну?
— Она с перепугу язык проглотила, — хохотнул другой разбойник. — Небось и обмочиться успела.
Атаман шумно втянул носом воздух.
— Не, не успела! Пока не воняет. Вот как тебя поближе увидит, точно обделается.
Разбойник положил ладонь на колено Ильмы, девушка взвизгнула и рывком подтянула ноги. Сидевшие вокруг костра захохотали.
Корди осторожно вытащил меч из ножен и приготовился. Сейчас эти люди особенно беспечны.
— Говорить не хочешь, тогда давай поиграем, — атаман сместился еще ближе к Ильме, обнял девушку за плечи.
Та отстранилась, насколько позволяла веревка.
— Давай, не тяни, нам тоже охота! — поощрил его приятель.
— А ты не командуй, сходи лучше хвороста собери! — отрезал вожак.
— А чего я за хворостом?
— Чтобы вторым быть после меня!
Девушка заплакала:
— Дяденьки, не надо…
— О, заговорила, — удовлетворенно заявил атаман. — Ты скажи, папка твой монет отвалит нам за дитятко? Рейкера четыре, а?
— Да потом поговорите, — буркнул нетерпеливый разбойник, поднимаясь. — Начинай, что ли, а я в самом деле хвороста соберу.
Что происходило дальше под деревом, к которому привязали пленницу, Корди не разглядел — обзор заслонила коренастая фигура. Разбойник шел как раз туда, где затаился юноша, так что Корди пришлось отступить в тень. Корди только слышал, как закричала Ильма, да увидел, что отсветы костра заплясали быстрей по соседним стволам. Человек, который шел к нему, нес в груди самую яркую искру зла, куда более отчетливую, чем у атамана…
Рядом хрустнула ветка под тяжелым башмаком, Корди выступил из-за дерева и ударил мечом снизу — в горло. Разбойник захрипел и стал оседать, Корди оттолкнул умирающего и прыгнул к костру. Первым нужно убить атамана — тот уже повалил Ильму и приподнялся над ней. Взмах — девушка взвыла, плач перешел в дикий вой, когда ей на грудь свалилась отрубленная голова с выпученными глазами. Ильму вмиг залило кровью, ее вой оборвался, а Корди молча бросился на оставшихся разбойников… Только последний успел схватить дубинку, но юноша легко отбил неумелый удар… Всадил клинок, с хрустом повернул, выдернул… И бросился в кусты, где все еще хрипел, истекая кровью, первый, самый злой разбойник. Рухнул над ним на колени:
— Отдай мне свое зло! — Сгусток мрака, уже начавший гаснуть вместе с жизнью в теле разбойника, потянулся навстречу ладони Корди, затрепетал, нащупал путь…
Потом собиратель вернулся на поляну, осмотрел разбойников. В одном все еще теплилась жизнь — Корди вытянул черный огонек и из него, хотя этот не был закоренелым злодеем. Потом поднялся, отряхнул ладони, оглянулся на спасенную девчонку — та оставалась в беспамятстве, лицо сплошь забрызгано красным…
Корди крикнул:
— Ленли-и-ин! Ленлин, иди сюда! Давай!
Поэт расслышал зов и потянул лошадку за собой, направляясь к костру. В этот миг Бремек открыл глаза.

* * *

Сперва ловчий видел перед собой темноту, в которой бродили призраки оранжевых и коричневых оттенков. Широкие, бесформенные, они сталкивались, перетекали друг в друга, умирали и расцветали снова, наливались ярким свечением и растворялись во мраке… И еще — они были плоскими, будто нарисованными на огромной странице. Как если бы перед охотником раскрыли огромную книгу — на странице, где была изображена преисподняя под Серым Камнем, подземелье, в коем заключен Повелитель Тьмы…
Постепенно Бремек сумел сфокусировать зрение, тени приобрели отчетливость, но по-прежнему оставались плоскими, лишенными объема. Вслед за зрением стали возвращаться ощущения. Прежде всего боль. Болели руки, ноги, бока — все тело. Бремек попытался пошевелиться, но члены оказались схвачены надежными оковами, к тому же при любом движении боль усиливалась.
Он лежал на спине. В темной комнате. Обмотанный повязками, искалеченный и бессильный. Где-то рядом горела свеча, и отсветы дрожащего огонька бродили по потолку, образуя картину преисподней. Бремек глубоко вдохнул, превозмогая резь в грудной клетке, и повернул обтянутую тугими повязками голову. К нему вернулись запахи, резкая вонь лечебного бальзама и приторный аромат травяной настойки. Столик со свечой находился у изголовья Бремека… опустив на руки голову, за столом дремал человек. Другая кровать стояла в нескольких шагах — у противоположной стены. Там тоже лежал раненый, этот был укрыт одеялом до самого носа, белого и гладкого, будто ствол молодого деревца, если ободрать упругую, зеленоватую изнутри кору. Ловчий узнал человека на соседней кровати — Олвис, местный следопыт.
Бремек попробовал поднять левую руку — удалось. Правая, похоже, была сломана или сильно ушиблена, онемела от самого плеча. Охотник оперся слабой ладонью и приподнял заключенное в повязки тело. Встал, сделал шаг, зашипел от боли и свалился у кровати Олвиса. Вцепился в плечо под тонким одеялом, сжал изо всех сил, какие оставались в изломанном теле, стал трясти.
От звука падения проснулся человек, дремавший у стола. Вскочил, бросился на помощь:
— Добрый Бремек, как же… Врач не позволял…
Это был один из подручных охотника, Бремек собирался прикрикнуть, но сил не было.
Олвис разлепил бледные до синевы губы и хрипло прошептал:
— Не надо…
— Кто напал на вас? Кто убил доброго Хагнея? Говори?
Бремеку чудилось, что он грозно ревет, но на деле голос охотника был не громче мышиного писка.
— Кто это был? Юноша? Молодой? Черноволосый?
— Глаза… — выдохнул, не открывая глаз, Олвис. — Он посмотрел на меня. Да. Молодой.
— Добрый Бремек… — затянул подручный, — лекарь запретил вас шевелить и Олвиса не велел тревожить. Давайте, в постель я вас…
— Одет… в черные шкуры, все черное, — добавил Олвис. — Тот самый.
— Кто — тот самый?
— От Черной Горы… гнался…
Помощник осторожно приподнял Бремека, помог доковылять к кровати и мягко опустил. Поднял непослушные ноги ловчего и водрузил на постель.
— Попейте настоя, это травы, лекарь оставил.
Бремек сделал несколько осторожных глотков, морщась от боли в груди. Он не хотел больше горького питья, но старательный оруженосец лил и лил, а у Бремека недоставало сил отстраниться.
— Ступай к Астусу, — по щеке скатилась струйка желтоватого настоя, — ступай сейчас же! Это он, убийца!
Промочив горло, Бремек заговорил отчетливей:
— Скорей, убийца бежит…
— Прошу прощения, добрый брат, — промямлил помощник. — Астус спит, теперь час или два пополуночи. Здесь рано ложатся.
— Ладно. Тогда слушай, слушай внимательно. Если я опять впаду в беспамятство и забуду, что знаю теперь, — завтра напомнишь. Это не бред, я видел следы, отпечатки. Запомни мои слова, запомни, что сказал этот… Олвис. Хагнея убил тот парень, что прикончил оборотня.
— Не может быть… добрый Бремек!
— Молчи. Знаю, что не может быть. Но он — собиратель. Запомни, он — собиратель. Если этот доходяга, — Бремек мотнул головой в сторону соседней кровати, — сможет рассказать лучше, у нас будет больше доказательств, но главное я вижу уже теперь. Он — собиратель, и это все объясняет… все, не могу больше говорить…
Ловчего окутывала темнота, он понимал, что не умирает, а погружается в сон, настойка местного лекаря была ему знакома, от нее хотелось спать… но Бремек боялся, что не сможет утром припомнить о собирателе. Высказав соображения помощнику, ловчий отчасти успокоился. Завтра олух будет краснеть, опускать глаза, считая, что повторяет бред немощного увечного Бремека, но все же сумеет промямлить: парень в черном — собиратель. Этим объясняется все… все…
В тот миг, когда темнота вновь сомкнулась над ловчим, Ленлин с лошадью в поводу вышел на поляну, где в кругу мертвых тел тлел забытый костер…

* * *

— Опять я пропустил самое интересное… — огорченно заявил поэт. — Но ничего… Ой, там девушка!
— Ну да, — Корди пожал плечами, — ты же слышал, она пропала. Вот — нашлась.
Ленлин бросил поводья на подходящую ветку и присел над Ильмой. Протянул руку, брезгливо скинул отрубленную голову с груди девушки.
— Эй, Корди, а она жива?
— Была жива… орала. — Корди оглядел поляну, нагнулся над мертвецом и аккуратно вытер окровавленный меч. — Да ты отвяжи ее. По-моему, девчонку к дереву привязали.
Ленлин перевернул девушку и стал возиться с веревками.
— Перережь, — посоветовал Корди и бросил поэту нож, прежде принадлежавший одному из разбойников.
Несчастная жертва пришла в себя, увидела Ленлина с ножом и отчаянно взвыла.
— Опять кричит, — заметил Корди, — значит, жива.
Должно быть, его спокойствие подействовало на бедняжку, она перестала орать и начала всхлипывать и икать.
— Ильма, успокойся, — торжественно объявил Ленлин, — мы не разбойники. Они все убиты, сражены великим героем, вот этим самым.
Поэт разрезал путы, и девушка проворно отползла в сторону.
— Почем мне знать, что вы не разбойники, — неуверенно заявила она.
— А я скажу, что тебя зовут Ильма. Правильно? Тебя отец ищет, и трактирщик ваш, старенький такой, сгорбленный…
— Дядька Мартос, — кивнула Ильма, обеими руками вытирая слезы.
— И другие ищут. Завтра вернешься домой, целая и невредимая, все обрадуются, — продолжал Ленлин. — А разбойников ваших мы — вон, всех истребили. Ну, успокоилась?
Девушка огляделась, заметила кровь на одежде и снова стала плакать.
— Ну ладно, — решил Корди, — вы тут объясняйтесь, а я хвороста соберу. Все равно собирался привал делать, останемся здесь, дальше не пойдем.
Юноша направился в заросли, переступил через мертвого разбойника и скрылся в тени под деревьями.
Ленлин бросил вслед:
— Как это дальше? Мы же должны Ильму домой вернуть! Здесь земля Лорда Тьмы, нельзя одну ее здесь бросать!
Корди не ответил, хотя был где-то поблизости, хрустел валежником в темноте. Поэт хмыкнул, склонился над костром и принялся осторожно дуть, угли налились алым, взвилось облачко седой золы…
— Дяденька, — позвала Ильма, — а вы меня правда домой отведете?
— Какой я тебе дяденька? Меня Ленлином зовут. Поняла?
— Поняла, дяденька Ленлин, — послушно согласилась девушка.
Поэт возмущенно фыркнул, взвилось облако пепла, Ленлин закашлялся и стал тереть глаза. Глядя на него, Ильма неуверенно хихикнула.
— Ты чего? — возмутился парень.
— А ничего, только уж больно ты, дяденька Ленлин, грязным сделался.
— На себя погляди, Кровавая Ильма.
Девушка оглядела пропитанную кровью одежду и снова хихикнула — истерически. Но она уже перешагнула некий порог ужаса, теперь Ильма была готова спокойно принять и более страшные вещи.
Из темноты выступил Корди с охапкой хвороста, оглядел веселую парочку и заметил:
— Я думал, вы хотя бы мертвецов от огня уберете…
— Э… да я сейчас, я быстро…
Ленлин вскочил, вдвоем с Корди они отволокли трупы подальше. Потом мужчины возвратились к огню, и Корди объявил:
— Ленлин, ты прав, Ильму нужно вернуть домой. Поэтому здесь мы расстанемся. Будешь ждать меня в деревне, на этом постоялом дворе… Как ваш постоялый двор называется?
Девушка захлопала глазами:
— Называется: постоялый двор… Дом дядьки Мартоса… — В захолустной деревушке не было других постоялых дворов, и никому не пришло в голову наградить заведение сутулого Мартоса собственным именем.
— Значит, там и будешь ждать, — повторил Корди. — И лошадь заберешь, я пойду пешком.
— Нет, так не годится, — заспорил Ленлин. — Мы же собирались вместе, ты обещал!
— Нет. Ты будешь поджидать меня с лошадью в деревне. Сочинишь много новых песен. Я не хочу терять день на эту сопливую крестьянку…
— Не нужно так говорить о девушке!
Парни оглянулись и посмотрели на Ильму — она уже спала. Испытания утомили девчонку, так что теперь тепло от костра мгновенно сморило ее.
— Ладно… — буркнул Ленлин, — но учти: я буду ждать у этих столбов на границе. Каждый день!
— Я уйду до рассвета, — подвел итог Корди.
Ленлин промолчал, его глаза затуманились, он смотрел в костер, между пушистых ресниц поэта вспыхивали оранжевые искорки, крошечные отражения пламени земного и, возможно, огня небесного.
Говорить было не о чем, Корди завернулся в плащ, сел, прислонился спиной к дереву и затих. Возможно, он уже засыпал, когда Ленлин начал тихонько декламировать:

Послушай, путник, мой рассказ,
Послушай мой напев,
О банде, что жила в лесах
И похищала дев.

Пятнадцать злобных подлецов,
Разбойников лихих,
И каждый стоит трех бойцов,
Так повествует стих…

Ленлин вздохнул и задумчиво протянул по-другому:

…И каждый стоит трех бойцов,
А то и четверых…

— Их было шестеро. Не пятнадцать, — пробормотал Корди, но его слова потерялись, стерлись потрескиванием веток в костре и шорохом листвы над головой. Неправильное прошлое уже уступало место героическому подвигу, воспеваемому Ленлином. Спорить с песней было бесполезно… да и незачем. У Корди уже не было прошлого, даже старик не хочет являться во сне… правда, оставался арбалетный болт, ржавый от крови Лорда Тьмы Кордейла. Но он скорей относился к будущему.
Корди растолкал Ленлина до рассвета. Поэт встрепенулся, над головой были серые сумерки, а вокруг стеной — темнота под сводами леса.
— Ч-что?.. — Блондин стал жмуриться и тереть глаза.
— Ленлин, я ухожу. Возвращайся в деревню, возврати эту дуру родителям. Жди у Мартоса. Когда я закончу, вернусь за лошадью.
Ильма чмокнула во сне и неразборчиво пробормотала несколько слов. Оба парня посмотрели в ее сторону. Когда Ленлин снова глянул перед собой, Корди рядом не было, а на границе сумерек и темноты качались ветки кустарника… Поэт подумал, что теперь ему некуда спешить, он станет ждать в деревне сколько придется. Поэтому он снова уснул.
В следующий раз его подняла Ильма. Девушка стояла над поэтом и неуверенно тыкала в плечо:
— Дяденька… а, дяденька!
Поэт тяжело вздохнул:
— Меня зовут Ленлин. Зови меня по имени.
— Ага, — когда поэт потянулся, Ильма тут же отступила на шаг. Похоже, она не до конца доверяет спасителю. — А где этот, второй дяденька?
— Он потом вернется, позже. Ну что, идем в твою деревню… Ты дорогу знаешь?
Дороги Ильма не знала, она никогда не бывала во владениях Темного Лорда, да и ее земляки — тоже. Никто из них ни разу не Пересекал границу, даже мыслей об этом не возникало. Видимо, в этом и был залог успеха жалкой шайки, похитившей Ильму. Горе-разбойники хватали что плохо лежит и укрывались на земле Прекрасного Принца, иначе им бы не продержаться.
Ленлин тоже не был уверен, что сумеет выйти к дороге, поэтому решил довериться лошади. Усадил Ильму в седло, взял коня под уздцы, но не натягивал повод — предоставил лошадке самой искать путь. Это решение оказалось верным — лошадь вывела к тракту, в том месте, откуда уже были видны столбы. Они и впрямь оказались красными… Теперь было просто — не сворачивать с тракта, только и всего. Солнце уже поднялось, разноцветная листва — зеленая, желтая, красная — смотрелась очень нарядно.
Когда девушка начала узнавать местность у дороги, она тут же приободрилась и стала выспрашивать, что это дяденька Ленлин несет в чехле и к чему такая штука предназначена. Когда он объявил, что задержится в деревне на некоторое время, Ильма обрадовалась, лицо девушки, и без того широкое, еще сильней расплылось в улыбке. «Жаль, что она такая некрасивая, — подумал Ленлин, — это неправильно! Если герой спасает девицу от разбойников, она непременно должна быть красоткой!» Он стал складывать новые куплеты будущей баллады, и прелесть курносой Ильмы стала расти с той же скоростью, с какой шестеро неказистых разбойников превратились в полтора десятка дюжих силачей.
А потом они вышли к деревне. Их заметили, кто-то крикнул первым, потом еще… Ильма скатилась с лошади и помчалась к околице, размахивая руками. Ленлин пожал плечами, поправил ремень лютни на плече и побрел вслед за девушкой. Он уже знал, что сейчас произойдет… ох, а пиво у сутулого Мартоса и впрямь скверное…
Судьба любит пошутить, но мы не замечаем ее острот и не смеемся им. Дело не только в чувстве юмора, просто мы слишком поздно узнаем о событиях, происходящих в разных местах, и не догадываемся сопоставить их. В тот миг, когда Ильма, завидев окраину родной деревни, радостно завизжала и замахала руками, Корди тоже увидел деревню — на земле Прекрасного Принца.

* * *

Юноша не решался показаться из лесу и брел между деревьев. Поначалу, в сумерках, лес казался привычным — такой же нетронутый, дикий, как и за Черной Горой. Темнота усиливала сходство. Потом заросли стали редеть, Корди заметил пни и протоптанные тропинки, пошел медленней. Наконец лес изменился, сделался прозрачным, старых деревьев не попадалось — показалась опушка. Корди выбрался на пригорок, в седловине между холмов тянулись луга, а за ними, конечно, должна была находиться деревня. Соседняя высотка закрывала обзор, но Корди увидел дымок.
Солнце уже показалось над горизонтом на востоке, лес наполнился звуками, запели птицы, мелкие зверьки принялись шуршать в кустах и кронах деревьев. Животные здесь были пуганые, выйти из зарослей не решались. Корди, не покидая кромки леса, оглядел залитые рассветным заревом окрестности.
Показываться местным на глаза не было никакого резона, юноша отступил от опушки и двинулся под прикрытием подлеска. Он не знал страны Прекрасного Принца, так что старался держаться поближе к тракту. Деревня, разумеется, находилась на пути к Красному Замку, Корди хотел обойти ее стороной и двинуться дальше на юг, по-прежнему держась подле дороги.
Между лесом и деревней лежали поля, здесь уже начали убирать урожай, и Корди разглядел вассалов Лорда Тьмы. Простолюдины не носили красных одежд, мужчины были одеты в светлые рубахи из грубого полотна.
Для работы в поле под жарким южным солнцем подходит светлая одежда. На женщинах были просторные бесформенные балахоны, а лица — укутаны платками так, что оставались открытыми лишь глаза. Корди мог бы удивиться, почему в такую жару женщины кутаются, но здесь была земля Алхоя, а юноша знал о пристрастиях Лорда Тьмы. Местные нарочно наряжали девушек и молодых женщин так, чтобы те выглядели непривлекательно. Теперь женщины, похожие друг на дружку в одинаково неуклюжих одеяниях, следовали за цепочкой косарей, вязали снопы и укладывали поверх ровно срезанной стерни.
Долго глядеть, как трудятся местные, Корди не стал, снова углубился в лес, сохраняя направление — на юг. Дальше от деревни лес снова сделался гуще, юноша то приближался к дороге, то удалялся от нее. Иногда, поднявшись на холм, оглядывал окрестности.
Кое-где попадалось жилье, но Корди держался подальше от людей. Мало ли, как поведут себя вассалы Алхоя! По слухам, они более или менее довольны участью и хранят верность господину. Так рассказывал кривой старик…
Около полудня Корди решил остановиться и выспаться. По его расчетам выходило, что, двигаясь с прежней скоростью, к Красному Замку он выйдет до темна, это не входило в планы собирателя. Если и пытаться напасть на Лорда Тьмы в его собственной крепости, делать это следует ночью. С кем другим из Шести подобный план мог бы и не пройти, они ночью не менее опасны, чем при солнечном свете, но если Прекрасный Принц отдастся своей страсти так самозабвенно, как об этом толкуют, у Корди появится шанс.
Словом, время в запасе имелось, юноша отыскал в лесу ручеек, умылся и наполнил флягу. Потом выбрал дерево с удобной развилкой на высоте в три человеческих роста, взобрался и уснул среди густой кроны. Вряд ли кому-то придет в голову глядеть вверх — люди приходят в лес за тем, что можно отыскать под ногами.
Спал Корди недолго, но, проснувшись, почувствовал себя свежим и отдохнувшим. Солнце уже давно миновало зенит и теперь неторопливо скатывалось к западу. Можно было отправляться в путь.
А судьба не прекращала шуток, понятных лишь ей. Когда Корди проснулся и, цепляясь за ветви, стал карабкаться вниз, Бремек пришел в себя во второй раз.

* * *

Теперь оруженосец, охранявший покой доброго брата, едва завидев, что ловчий очнулся, беспрекословно отправился за главой представительства. Бремек попытался приподняться — и снова почувствовал досаду, он не мог действовать самостоятельно! Как не вовремя! Вместо того чтобы направлять события самому, охотник вынужден довериться Астусу…
Бремек глянул на соседнюю кровать, бледный Олвис по-прежнему оставался неподвижен. Похоже, кроме потери крови следопыт получил какое-то скрытое повреждение, слишком уж долго он пребывал в забытьи.
Вошел брат Астус, придвинул стул и сел у изголовья.
— Добрый брат, вам лучше? — В голосе рыцаря было участие.
— Мне паршиво, — признался ловчий. — Но я не могу ждать, нужно действовать! Отправьте гонца в Дом Света, нужно известить капитул.
— Я послал одного из ваших, — признался Астус, — у меня не хватает людей, а ваши оруженосцы ждут без дела. В письме — известие о гибели доброго Хагнея. Великая утрата для Ордена!
— Это не все… — Бремеку и не хотелось бы доверяться Астусу, но иного выхода не оставалось. Сейчас охотник был беспомощен, все зависело от главы раамперльского представительства. — Нас никто не слышит? Я буду говорить о важном.
Оба поглядели на Олвиса, тот оставался безучастен к происходящему и неподвижен.
— Говорите, — кивнул Астус.
— Доброго Хагнея убил собиратель, об этом должны узнать в Доме Света.
— Собиратель… — Рыцарь нахмурился и потер лицо. В глаза Бремеку он старался не глядеть. Возможно, не верил услышанному и не хотел огорчать недужного. — Они приходят время от времени… но… хотя, что-то здесь есть. Магистр отправлялся к Черной Горе именно для того, чтобы отыскать собирателя.
— Брат, послушайте, — горячо проговорил Бремек, попытался приподняться, но не сумел. — Ночью Олвис сумел произнести несколько слов, мой оруженосец слышал. Когда этот человек очнется, он расскажет подробней, но ясно, что Хагнея убил юноша, который преследовал их от самого Кордейла. Убив Хагнея, этот человек явился в Раамперль, сменил облик и прикончил оборотня. Его нужно остановить! Он опасен!
— Собиратель… — повторил Астус. — Но он же герой, весь город судачит о нем! Как сказать, что он — зло? Нам никто не поверит.
Бремека обнадежило сказанное главой представительства «нам». Астус готов помогать? Ловчий продолжил:
— Судите сами, он мгновенно обнаружил волка, едва приехал в город. Он необычайно чувствителен к злу, он силен, раз сумел победить Хагнея. Только такой мог разделаться с оборотнем один на один. А его странные поступки? Удивительное равнодушие к деньгам? Его не влекут соблазны мира, он тянется к злу, а больше ему ничего не нужно.
Астус по-прежнему отводил глаза. Он думал, мял лицо, хмурился… наконец ответил:
— У меня связаны руки. Я не смогу объявить во всеуслышание, что славный герой, избавивший нас от оборотня, — главный враг всему Кругу! Вы на себе испытали, как не любит народ нас, воинов братства.
Бремек прорычал что-то насчет расплаты. Однако ловчий прекрасно понимал, что ничего не сможет предпринять. Как отомстить? Кому?
Толпе? Всему городу? Орден потерял авторитет и уважение, попытка выступить против местной общины будет выглядеть смешно. Даже пригрозить — и то не удастся, поднимут на смех!
— Орден потерял авторитет и уважение, — повторил ловчий вслух. — Мы должны сражаться с Лордами Тьмы, а вместо этого… Победа может вернуть нам власть и влияние! Только победа над Лордом Тьмы.
— Но что же мне делать?
— Отправляйтесь в Дом Света собственной персоной. Твердите магистрам до тех пор, пока они не осознают, что дальше ждать уже невозможно. Нас избивают на улицах, магистр сражен собирателем, посланцем Тьмы, а народ славит его злую доблесть! Мир рушится, грядет новое воцарение Повелителя, а мы? Мы бездействуем! Эх, если бы я мог сейчас сесть в седло! Брат Астус, поезжайте в Дом Света, перескажите капитулу, что нам известно о собирателе, заставьте их прислушаться к своим словам. У вас достаточно авторитета!
— У меня на руках дела юго-восточного пограничья, как я могу отлучиться? — промямлил Астус. — Я напишу обо всем. Напишу подробно и убедительно…
— Добрый брат, — тихо произнес Бремек, — Орден понес тяжелую утрату, пал один из четырех магистров. Сейчас, когда Кругу грозят неисчислимые беды, братство нуждается в пастырях и вождях. Я напишу доброму Архольду, попрошу поддержать вашу кандидатуру. Я вижу, как вы управляетесь здесь и на востоке, из вас, добрый брат, выйдет превосходный магистр. Заставьте капитул выступить против Лордов Тьмы, а добрый Архольд поможет вам занять подобающее место в иерархии Ордена.
Астус смолчал, но ловчий понял, что мысли доброго брата уже движутся в верном направлении…
В это время Элину отвязали от топчана.

* * *

Девушка не знала, сколь долго оставалась без сознания. Вроде бы она приходила в себя ночью, но что из воспоминаний было явью, а что плодом воображения, она не могла определить. Элине мерещились жуткие твари, подступающие из мрака, красное лицо с ослепительной улыбкой и прочие ужасы. И, как это обычно бывает в кошмаре, девушка не могла ни пошевелиться, ни сбежать, ни поднять руку, чтобы защититься. Беспомощность и страх…
Очнулась Элина в комнатенке, привязанная к топчану. Ее примотали за руки и за ноги полосами мягкой ткани, это было не больно, широкие тряпки не врезались в запястья и лодыжки, однако не позволяли даже чуть-чуть приподняться. Щелкнула ставенка, показалось лицо охранницы… и снова исчезло. Похоже, беглянку стерегут с удвоенной бдительностью. Теперь нечего и думать о новом бунте.
Девушка повернула голову — за окном начало смеркаться. Небо, расчерченное прутьями решетки, приобрело красноватый оттенок. Скоро ночь — и наступит ее, Элины, черед отправляться к Прекрасному Принцу? Это к нему каждую ночь водят девушек из каравана, больше некуда.
Загрохотал засов, заглянула бабища в красном. Элина узнала — та самая, которую она дразнила, обзывала коровой. Сейчас женщина выглядела спокойной и будто бы вовсе не сердилась.
— Очухалась? — невыразительным голосом осведомилась охранница. — Сейчас поешь.
Элина приготовилась к худшему и на всякий случай попробовала украдкой подергать путы — бесполезно, ленты вокруг запястий и лодыжек держали прочно. Женщина вошла, в руках у нее была миска. Поставив еду на пол, охранница склонилась над Элиной и освободила правую руку узницы, потом подхватила за плечи и помогла сесть. Опустилась рядом на краешек топчана — Элина подумала, что ей неудобно, с таким-то огромным задом да на краешек… Тетка сунула Элине ложку и поставила на колени миску. Оказалось, она принесла жидкую кашу, да и то совсем немного.
— Ешь давай, — по-прежнему беззлобно велела охранница.
— Ты не сердишься? — спросила Элина. — Я не хотела тебя обижать, просто так вышло.
— Не сержусь. Кушай.
Элина съела ложку, потом еще и только теперь поняла, что ужасно проголодалась. Вмиг проглотила все, что было в миске, и поглядела на тетку. Та отобрала ложку и объяснила:
— Больше нельзя. От еды кровь густеет, это плохо.
Девушка подумала, что у дюжей тетки кровь, должно быть, здорово загустела, но вслух не стала этого произносить.
— Меня ночью к Лорду отведут?
Охранница смолчала, только чуть качнула головой, круглые щеки мотнулись. Тут в дверь бочком вплыла давешняя низкорослая толстуха — та, что отбирала девушек покрасивей. Подплыла, покачивая телесами, и встала над топчаном. Крупная женщина торопливо уложила Элину и снова привязала руку — должно быть, показывала усердие старшей.
— Ну, вот и славно, — объявила коротышка. — Вот все и обошлось.
Начальница согнулась над пленницей, сопя от натуги. Каждое движение, похоже, давалось ей с трудом, вот кто не боится, что кровь загустеет, — небось в три горла жрет. Лицо низкорослой женщины покраснело.
— А что теперь? — спросила Элина.
— Теперь немного осталось подождать, потом сама поймешь.
Толстуха отступила от топчана, медленно развернулась и протиснулась из комнатенки наружу. В тесном пространстве она казалась еще более массивной и округлой, чем накануне в просторном светлом зале.
Рослая охранница подобрала миску и тоже вышла. Стукнул засов.
Элина пошевелилась, устраиваясь на топчане поудобней, и поглядела в окно. Небо темнело, близилась ночь. Ночью должно случиться нечто страшное. Ночью Элина встретится с Лордом Тьмы…

9

Если смотреть издали, Красный Замок выглядел похожим на город, даже довольно крупный. Во всяком случае, он был слишком велик для обычного замка.
Корди вырос в приграничье, видел не много городов, но понимал разницу между городом, где живет община, и замком, домом одного господина. Красный Замок походил на город. Чтобы оглядеть крепость Лорда Тьмы получше, юноша взобрался на дерево, которое возвышалось достаточно далеко от опушки, — там его не должны были заметить со стен. Прежде, мальчишкой, Корди частенько проделывал подобные вещи, и теперь ему не составило труда повторить прежнюю забаву.
Красный Замок снаружи окружала стена, сложенная из кирпича. Стена не очень высокая, перебраться через такую не составит большого труда. По гребню передвигались красные точки — стража. В лучах заходящего солнца равномерно вспыхивали блестящие шишаки шлемов и наконечники копий. Корди взобрался так высоко, как только позволяла прочность ветвей, да и то чувствовал себя неуютно, когда налетал ветер. Он видел немного — большая часть строений возведена вдоль стен, но довольно далеко от ворот. Он различал плоские крыши на приземистых домах, однако из-за густых клубов дыма и пара никак не мог разобраться в планировке зданий. Похоже, одноэтажные сараи образуют некий лабиринт в глубине огражденной стенами территории. Часть этих сараев Корди счел мастерскими — он предположил, что там гончарное производство. В конце концов, чтобы возвести здесь, в приграничье, вдали от древних центров цивилизации столь мощные стены и здания, требуется много кирпича, где-то его ведь должны лепить и обжигать?
В Красном Замке в самом деле были обширные гончарные мастерские, но большую часть дыма производили не они, а прачечные. Эта мысль Корди не посетила, он не имел представления о подобных заведениях, поскольку привык к простой жизни, когда одежку стирает тот, кто ее носит. Они со стариком изредка полоскали белье в ручье…
Зато юноша приметил самое высокое из строений Красного Замка, к тому же выкрашенное в красный цвет. Когда ветер относил в сторону клубы дыма и пара, открывался вид на стройное здание, увенчанное башней. Прежде Корди принял башню за встроенный в наружную стену бергфрид, но после разглядел, что она — часть цитадели или, верней, жилого строения. Значит, туда и нужно будет пробираться, когда собиратель преодолеет стену. Лорд Алхой, конечно, обитает в самом высоком доме, там его нужно искать.
Наметив маршрут, Корди спустился пониже, устроился на более прочных ветках и стал наблюдать за передвижениями стражников по стене. Солдаты двигались с определенной периодичностью, имелись и постоянные посты.
Юноша смотрел, пока не начало темнеть, после этого начал спуск. Теперь он жалел, что не прихватил с собой веревку. Придется воспользоваться тем, что предоставит лес. Корди видел по дороге немало ползучих растений с прочными гибкими стеблями… На изготовление самодельного каната ушел остаток вечера, потом Корди занялся оружием. Срезал подходящую ветку, натянул тетиву, приготовил стрелы. Всему этому юношу обучил хромой старик, теперь Корди трудился не задумываясь — руки сами выполняли работу. Мыслей не было, только спокойная холодная уверенность.
Приготовления закончились, когда сгустились сумерки. Только над Красным Замком небо оставалось светлым и имело лиловый оттенок. Внутри стен горели огни, свет поднимался к фиолетовым небесам…
Корди остановился на опушке, опустил в траву веревку и оружие, сел и принялся наблюдать за силуэтами стражников, медленно скользящими по стене между зубцов. Юноша не ощущал ни малейшего волнения, потому что чувствовал: то, чем он занимается, намного важнее его самого. Он был уверен в необходимости этого занятия.
Шаг за шагом — к цели. И ошибаться нельзя, действовать следует наверняка. Сейчас Корди примерялся к распорядку обходов стены. Все начнется несколько позже, когда стемнеет. А сейчас — ждать, спокойно ждать.
Пока Корди старательно сохранял спокойствие, вокруг Ленлина жизнь кипела!

* * *

Легко понять радость родителей Ильмы — они уже готовились к худшему, воображали тысячи бед, какие могли приключиться с пропавшей доченькой… Деревенские мужчины искали в лесу едва ли не до рассвета — разумеется, ничего не нашли и возвратились в село, обменявшись клятвами снова выйти на поиски завтра… Они как раз сходились к околице, когда на дороге показалась Ильма — верхом на коне и сопровождаемая отважным спасителем!
Поэт тщетно пытался объяснить, что он лишь сопровождал героя и что с разбойниками расправился Корди — тот самый парень, с которым они вчера обедали у Мартоса, но никто не желал слушать. Тем более Ильма почему-то вбила себе в голову, что всем обязана этому прекрасному белокурому юноше в красивом камзоле, а вовсе не тому, другому, хмурому и неразговорчивому… да еще и наряженному в черное.
А уж когда Ильма объявила, что этот храбрец не только вырвал ее из лап злодеев, но и перебил банду, радость сельчан просто перехлестнула границы. Девушка охотно демонстрировала окровавленную одежду и тыкала пальцем в то место, куда свалилась отрубленная башка разбойничьего атамана. От этих тычков сорочка ходила ходуном и мягко содрогалась… У Ленлина голова пошла кругом. Блондин вырвался из кольца крепких рук, обнимающих, хлопающих по плечам, и заорал:
— Да послушайте же! Я здесь ни при чем! Это Корди! Корди освободил вашу Ильму! Черноволосый парень — помните, вчера? Он герой! Он убил волка-людоеда в Раамперле и совершил другие подвиги! Он, не я!
Ильмин отец снова заключил поэта в объятия и объявил:
— Возвратится второй парень, станем его хвалить. А пока ты здесь — прими нашу благодарность, не побрезгуй. Верно я говорю?
Земляки дружно зашумели. Помимо благодарности за спасение Ильмы, они испытывали облегчение от известия, что покончено с бандой. Разбойники давно уже стали костью в горле для всей округи.
Ленлин и опомниться не успел, как очутился в заведении Мартоса за столом, уставленным яствами. Вокруг шумели крестьяне, лилось пиво, а Ильма, успевшая переодеться, сидела рядом с поэтом. После первой кружки она перестала называть его «дяденькой», после второй — передвинулась поближе, а после третьей — как бы невзначай прижалась к блондину тем самым местом, на которое свалилась отрубленная голова разбойника…
Ленлин не сомневался, что неотразим, и принимал восторги девушки как должное… но загорелая крестьянская девчонка, увы, не смогла пробудить в груди поэта ответного чувства. Он бы и рад был сдвинуться от охмелевшей Ильмы подальше, да с другой стороны оказался отец спасенной, успевший влить в себя куда больше пива, чем возлюбленное дитя, и тоже стремился выказать внимание Ленлину.
Крестьянин принялся пересказывать парню собственные страхи, какие успели прийти ему в голову, пока искали Ильму.
— …А более всего, скажу, опасался я, что попало дитя в лапы Прекрасного Принца, — пьяно твердил счастливый отец, — это ж верная смерть!
Ильма всхлипнула и снова прижалась к Ленлину.
— Корди говорил, что в Красный Замок идут караваны рабынь, — пытаясь отстраниться от разгоряченной девицы, вспомнил Ленлин. — Куда ему столько?
— Ему всегда будет мало! — Крестьянин стукнул опустевшей кружкой о стол. — Потому что обычай его таков. Он желает вечно молодым красавчиком быть! Писаным красавчиком!..
Мужик понурился.
— И как это связано с девушками? — Ленлин торопливо оттолкнул Ильму, привстал, потянулся за кувшином и наполнил кружку собеседника.
Тот сразу оживился и продолжил:
— А говорят, он умеет юность хранить, если будет умываться всякую ночь кровью. Черное колдовство, Тьма его возьми! Но оно действует!
— Точно! — поддержал сидевший рядом сутулый Мартос. — Говорят, у него над кроватью крюк железный, на нем человека подвешивает и кровь выпускает! А сам смеется, гадское отродье, и умывается, умывается и смеется.
— А сам смеется, и глотает кровь, и по всему телу размазывает! — выкрикнул еще один мужчина. — Оттого и молодой, цветущий! Розовый весь! Я его видел! Два раза!
— Но прежде чем кровью мыться, естество любит тешить, потому и возят ему девок молодых, — снова заговорил отец Ильмы. — Чтобы сперва как человек насладиться мог, а после — несчастную на крюк! И уж тогда не человеком себя держит, а исчадьем Тьмы!
— И возят ему молодых да красивых! — вставил Мартос. — Потому что он Лорд! И все самое сладкое желает, самое сладкое!
— Мало ли, что ему чужих девок возят! — выкрикнул кто-то. — Он и нашими не побрезгует, ему только дай волю!
— Точно! Наши — самые лучшие!
— Наши девки — краше всех!
Ильма, будто только теперь сообразила, от какой участи избавлена, уронила голову на сложенные ладони и горько зарыдала. Две женщины водрузили на стол блюдо с зажаренным поросенком, вокруг румяных боков плескался жир, в котором плавали мелко порубленные кусочки душистой травы… Ильмин отец и Мартос дружно потянулись к блюду, спеша выбрать куски получше, участники застолья зашевелились…
Ленлин не слушал, он запрокинул голову и шевелил губами. Сейчас не было ни пива, ни шумной толпы, ни свинины, ни жаркого бока Ильмы — поэт был один под небом…

Есть Красный Замок средь лесов,
Там правит Лорд Алхой.
Наполнен злобой до краев
Он, как никто иной!

Ленлин снова ощутил, что говорит не своими словами, до встречи с Корди ему бы в голову не пришла строчка: «Наполнен злобой до краев».

Не верь, красавица, ему,
Не льстись его красой.
Вглядись — в душе увидишь Тьму…
Будь проклят Лорд Алхой…

Поэт сам не заметил, что декламирует вслух — и с каждым словом все громче и громче. И разговоры стихали, участники застолья замирали, обернувшись к Ленлину — не донеся куска до рта, не наполнив опустевшей кружки. Ильма отстранилась, отодвинулась от блондина, потом, широко разводя рукавами, вытерла мокрые щеки и выбралась из-за стола. Ее отец, отвернувшись, высморкался на пол — и, похоже, сам смутился, что вышло громко. Вернулась девушка, протянула Ленлину лютню в чехле и всхлипнула.
Поэт оглядел притихших селян и взялся за бечевки, стягивающие на грифе плотную ткань…

* * *

Когда ночь окутала округу темно-синим пологом и на западе угасло багровое зарево, Корди крадучись вышел из-под прикрытия деревьев. Он знал, что со стены не могут заметить, его фигура в темных доспехах сливается с тенью у подножия высоченных деревьев. Юноша следил, как бредут по гребню стены огоньки факелов. Периметр часто обходят, если сбить стражника стрелой, поднимется крик — караульные ходят по двое. Нет, на стену нужно подняться быстро и незаметно.
Дождавшись, чтобы солдаты миновали обращенный в его сторону участок стены, Корди побежал. Остановился у подножия, прижался к разогретому за день кирпичу, замер. Над головой прошелестели шаги — еще пара караульных. Юноша поглядел вверх, выбрал зубец и вскинул лук. Стрела с тихим шипением взмыла к темно-синему небу, Корди ждал. Самодельная веревка в руках дернулась, ослабла. Удачно — стрела, утяжеленная подобранным в ручье круглым камешком, свалилась по другую сторону каменного прямоугольника. Корди забросил лук за спину, в приготовленную петлю, схватил концы веревки, стянул, сплел узлом, потом для верности — еще раз. Поставил ногу на вертикальную поверхность, перехватил рукой жесткий трос, свитый из гибких веток. Другую ногу — другую руку — вот он уже висит, упираясь сапогами в теплые кирпичи. Корди, перебирая руками и переставляя ноги, двинулся вверх — к обвитому веревкой зубцу. Тонкие побеги в руках трещали, но держались. Оказавшись наверху, юноша забросил ногу между зубцов, зацепился, перенес вес тела и перемахнул бруствер. Рядом никого не было, но скоро должны были появиться стражники. Корди подцепил веревку, перебросил через зубец, прислушался, как она падает с тихим шуршанием, и побежал по стене вслед ушедшему караулу. Он искал место, где можно спуститься во двор, — там, в тени под стеной, его не увидят. А на стене, на узкой дощатой дорожке за бруствером и укрыться негде.
Вскоре встретилась лестница, Корди спустился уровнем ниже. Оказывается, вдоль стены изнутри тянулись крытые пристройки. Юноша прилег на крышу, прижался к грязным некрашеным доскам и замер. Здесь он был в относительной безопасности — с бруствера его не увидят, потому что он у караульных под ногами, а тому, кто глядит снизу, — стена представляется сплошной темной полосой.
Вокруг было тихо. С наступлением ночи двор опустел, не было слышно ни шагов, ни разговоров. Корди ждал. Вот над головой протопали шаги, проплыло облачко рассеянного света от фонаря в руке солдата. Стража удалилась. Юноша подобрался к краю крыши, сел, свесил ноги… оценил расстояние до земли, осторожно спрыгнул… и крадучись направился к высокому дому, где, как он полагал, живет Лорд Алхой Прекрасный Принц. Справа показались приземистые сараи, к ним Корди не хотел приближаться. Днем от сараев валил густой дым, там наверняка трудится немало работников. Вдруг кто-то остался на ночь? Юноша совершено не представлял, как устроена жизнь в Красном Замке, сколько здесь людей и чем они заняты по ночам. Алхой — единственный, о чьих ночных делах Корди знал доподлинно.
Прежде чем попасть к увенчанному башней дому, пришлось обойти несколько построек поменьше. В одной светились окна. Изредка доносился негромкий говор. Корди осторожно обогнул дом и замер под распахнутым окном, с противоположной стороны от входа. Донеслись шаги, бряцанье металла. Похоже, он прячется рядом с кордегардией — здесь стражники отдыхают между караулами. Вот двое возвратились после обхода — солдаты поднялись по ступеням, скрипнула дверь.
Тут же в окне, под которым сидел Корди, раздались голоса — вновь прибывшие обменялись вялыми приветствиями с теми, что были внутри. Корди ждал — не удастся ли подслушать что-то важное. Но солдаты помалкивали. Потом снова стук двери, шаги на крыльце, очередная пара ушла в обход. Корди дождался, пока солдаты удалились, и привстал, чтобы продолжить путь к высокому дому… но снова услышал шаги. Еще один человек взошел на крыльцо, ступеньки застонали под массивным телом.
— Эй! — Голос был низкий, густой, но, несомненно, женский. Корди удивился и решил задержаться. — Кто со мной нынче? Пойдем! Пора его милости совершить вечерний туалет.
Сказанное могло показаться шуткой, но солдаты не смеялись. Вслед за женщиной несколько человек покинули кордегардию, и Корди снова замер, дожидаясь, пока они уйдут…

* * *

Элина ждала… что еще оставалось в ее теперешнем положении? За окном стемнело… Девушка старалась припомнить, когда уводили брюнетку в позапрошлую ночь, поздно ли? Пожалуй, скоро придет и ее, Элины, черед. Временами накатывал страх — такой, что сердце начинало колотиться будто бешеное, тогда Элина закрывала глаза, и дышала глубоко, и прогоняла прочь мысли, чтобы умерить биение в груди. Единственная доблесть узника — не показывать тюремщику страх. Элине хотелось бы выглядеть спокойной и гордой, но попробуй выкажи гордость, когда лежишь привязанная за руки и ноги на мягком удобном тюфяке! Что постель такая мягкая — это еще хуже!
Девушка призывала на помощь злость. Вот если удастся рассердиться как следует — сразу станет легче… но злости не было. Время от времени в коридоре раздавались голоса, быстрые шаги — девушки просились по нужде. Этих еще не скоро отведут к Прекрасному Принцу…
Наконец за дверью протопали тяжелые ноги, остановились у Элининой комнаты. Обычная процедура, сперва сдвинули ставенку, заглянули внутрь, потом грюкнул засов. Вошла рослая охранница, следом — еще одна. И Элине сразу стало легче. Тяжело было ждать, пока за ней придут, а когда началось, девушка успокоилась. Ну, вот и все. Тетки склонились над кроватью. Одна держала Элину за руки, другая распутывала узлы. Боятся, глядят с подозрением. Узница даже ощутила гордость — вон как ее опасаются! Потом девушку поставили на ноги, подтолкнули к выходу. Одна из теток держала за предплечье — мягко, но надежно.
Элина не собиралась бежать или драться, тетки-то — вон какие большие! А у нее от долгого неподвижного лежания руки и ноги затекли. Так что она шагала осторожно, боялась потерять равновесие.
За дверью поджидали двое солдат при оружии, со щитами и копьями, да толстая коротышка. И днем она, и ночью… интересно, когда отсыпается? Потом мелькнула новая мысль: какое Элине дело до толстухи, если ее ведут на смерть? Низкорослая тетка сердито заявила:
— И не вздумай свои номера выбрасывать, только хуже будет! У-у, насквозь тебя вижу!
Потом обернулась к воякам:
— А вы глядите в оба, если эта побежит — вам догонять, я не стану.
— А я бы с тобой побегала наперегонки, — брякнула Элина. — Интересно поглядеть, ты на ногах останешься или на бок ляжешь да покатишься?
Тетка попятилась, один охранник странно поглядел на Элину, другой — наоборот, отвернулся и тяжело вздохнул. Девушке хотелось сказать еще что-нибудь дерзкое… но ничего в голову не пришло.
Потом все-таки пришлось идти через темный двор, впереди — толстуха с фонарем, следом — узница между двух солдат. Пришли к крыльцу высокого красного дома, там было светло. И тут-то смелость покинула Элину, она уперлась, вцепилась в столб и никак не хотела подниматься по ступеням. Солдаты схватили под руки, оторвали от опоры, затащили по лестнице в здание, потом на второй этаж. Элина не ругалась и не спорила — только пыхтела, упиралась изо всех сил, хотя и понимала, что бесполезно. Но и спокойно идти, как баран на убой, она не могла. Не могла!
Наконец девушку подтащили к высоким резным дверям, толстуха распахнула створки, и солдаты втолкнули Элину внутрь. Дверь тут же захлопнулась. Девушка пробежала по инерции несколько шагов и огляделась — она была в красной комнате. Стены выкрашены в красный цвет, на них развешано оружие, красные круглые щиты с блестящими бляхами, шлемы и доспехи… под ногами алый ковер, посреди комнаты — широченная кровать, Элина таких в жизни не видала… Простыни — ослепительно-белые, даже странно, что такие белые среди алых и багровых оттенков комнаты. У распахнутого окна стоял Прекрасный Принц. Ветерок чуть шевелил белокурые волосы и роскошный халат алого шелка, красивыми складками спадающий с широких плеч. Когда дверь хлопнула за спиной Элины, Лорд Тьмы обернулся. Девушка зажмурилась, ожидая увидеть кровавую маску, но лицо Алхоя было свежим и розовым, он улыбался, демонстрируя ровные ослепительно-белые зубы. И рубаха под халатом была белая — распахнута на выпуклой груди.
— А, Быстрые Ножки! — Улыбка Прекрасного Принца стала шире. — Вот мы и встретились. Хочешь вина?
Элина увидела рядом с кроватью маленький столик на изогнутых ногах, на столике — кувшин и два серебряных кубка. Красивые, покрыты замысловатой чеканкой. Потом взгляд девушки скользнул вверх — над кроватью с потолка спускалась массивная цепь, на которой был подвешен крюк. И цепь, и крюк были ржавые, выглядели грязно, грубо и как-то нарочито неуместно посреди утонченного алого спокойствия.
Алхой налил вина в кубки и поглядел на девушку. Проследил ее взгляд и покачал головой:
— Не смотри вверх, еще рано. У нас впереди целая ночь… целая жизнь! То неизбежное, что должно произойти, случится потом, а пока нужно наслаждаться каждым мигом. Ты понимаешь меня?
— Не понимаю.
Элина отступила на шаг, но вспомнила, что за дверь ее не выпустят.
— Я объясню, — Алхой грациозным движением опустился на краешек кровати. Отхлебнул и протянул Элине второй кубок. — Присядь рядом, поговорим. Ну?
Девушка подошла и остановилась перед Лордом Тьмы. Его лицо казалось безупречным, а рука, протягивающая кубок, выглядела идеальной — длинные крепкие пальцы, сильная ладонь… рукав соскользнул, открывая запястье, под гладкой молочно-белой кожей перекатывались мышцы.
— Держи, — поощрил Элину Лорд Алхой. Она взяла вино. — Теперь садись. Пей и слушай. Жизнь коротка. Жизнь — это миг! Жизнь — бокал вина. Маленький бокал, но и такой маленький мы тоже должны успеть осушить, выпить без остатка.
Элина села на расстоянии вытянутой руки от Принца и попробовала вино. Очень вкусное, никогда прежде такого не пила.
— Нравится?
— Вкусное.
— Пей. Наслаждайся и помни: жизнь коротка. Я — Алхой Прекрасный Принц, так меня прозвали, когда тебя еще не было на свете… возможно, и отец твой тоже еще не родился, когда я начал постигать этот мир.
Принц сел поудобней и сделал большой глоток. Утер губы тыльной стороной ладони… продолжил:
— Когда я родился, мир был необъятен… Помню, как я сожалел, что не успею повидать всех чудес, какие только есть на свете! Но времена изменились, Повелитель сделал этот мир маленьким. Я повидал все, что есть внутри Завесы, я знаю этот мир, я участвовал в его создании, если хочешь.
Элина неуверенно кивнула. Люди, живущие внутри Завесы, не любили говорить о необъятном мире по ту сторону установленных Повелителем Тьмы границ.
— Итак, я знаю этот мир, я знаю, что в нем прекрасно и что уродливо, что прямо и что криво. Я видел грязь и чистоту, свет и темноту, левое и правое, верхушки и корни… И точно могу сказать: самое прекрасное, что есть внутри Завесы, — это я. Я силен, красив, я великолепен и неповторим! У меня лучшее вино, самые красивые девушки… Ты понимаешь? На одну ночь, на одну-единственную ночь ты получишь все! Ты познаешь сполна красоту и наслаждение, ты обретешь счастье! Такое счастье, какого не смогла бы испытать в течение обычной жизни, сколько она ни длись… одна ночь — и вся жизнь!
— А крюк? — Элина бросила быстрый взгляд на ржавый металл над головой.
Принц снова улыбнулся:
— Для чего живет человек? Чтобы испытать счастье! Ты испытаешь его. Истинно говорю тебе, Быстрые Ножки, пользуйся каждым мигом, лови момент! Наслаждайся каждым вздохом, ибо жизнь коротка! Не думай о том, что будет, лови мгновение, срывай счастье, пока оно доступно… Срывай его, как цветок, — пока не увял! Иди же ко мне, Быстрые Ножки!
Алхой отставил бокал и раскрыл объятия, пристально глядя в глаза девушке. Та качнулась навстречу красавцу, но неожиданно рука, сжимавшая кубок, метнулась вперед, вино выплеснулось в глаза Принцу… Тот отшатнулся, поднимаясь, и девушка впечатала пятку в пах Лорду Тьмы.
— Меня зовут Элина!

* * *

Алхой, рыча сквозь сжатые челюсти, выпрямился, прижимая руки к ушибленному месту. Элина ударила кубком, метя в глаз, — надеялась, что Лорда ослепило вино, но Прекрасный Принц перехватил руку, выкрутил, девушка ахнула, роняя кубок.
Алхой отшвырнул ее на кровать и улыбнулся, гримаса вышла кривая — ему все-таки было больно. Девушка попыталась лягнуть Лорда, тот легко поймал ее за лодыжку и подтянул поближе.
— Какая подлость, — прошипел Алхой, — Быстрые Ножки! Я предлагал тебе весь мир, а ты…
— Меня зовут Элина! Запомни, тварь! Элина! Элина!
— Нет, Быстрые Ножки, у тебя нет имени, нет срока, нет жизни. У тебя есть только время — до утра.
Лорд Тьмы отбросил Элинину ногу, одним прыжком оказался верхом на девушке. Она пыталась вертеться под ним, размахивала руками, несколько раз умудрилась ударить Принца коленом по спине — он только хихикал. Потом ухватил за ворот сорочки, Элина зажмурилась, ожидая треска разрываемой ткани…
Прекрасный Принц резко дернулся на ней, хватка на вороте ослабла… Девушка осмелилась открыть один глаз. Принц глядел куда-то вверх, в руке была зажата стрела… Алхой сжал кулак, тонкое древко с треском сломалось. Прекрасный Принц мягко отпрыгнул и встал перед кроватью. Роскошный халат соскользнул на ковер.
Элина глядела на Лорда снизу вверх и ничего не понимала. Она боялась пошевелиться. Прозвенела тетива — теперь Элина расслышала этот звук. Лорд метнулся в сторону, стрела прошла мимо, ударила в стену.
— И кто ты такой? — медленно произнес Алхой.
— Жизнь коротка, Лорд, и у тебя не осталось времени даже до рассвета, — прозвучал мужской голос.
Элина раскрыла второй глаз и, вывернувшись, поглядела туда, откуда доносился голос. На подоконнике, подобравшись, сидел молодой мужчина, грязный, в поношенной одежде и черной кольчуге. Он натянул лук. Алхой подобрался, готовясь к прыжку.
Снова прозвенела тетива, Прекрасный Принц еще раз увернулся от стрелы, незнакомец швырнул в Лорда Тьмы лук и прыгнул в комнату, выдергивая из ножен клинок.
Элина скатилась с кровати и сжалась, вцепившись в свешивающийся край простыни. Человек в кольчуге широко взмахнул мечом, Алхой отступил к стене и сорвал щит. Незнакомец атаковал, Лорд Тьмы парировал щитом. Элина ничего не понимала в схватках, да и просто не успевала уследить за движениями бойцов, слишком уж быстро все происходило. Конечно, девушка догадывалась, что Алхой дерется более искусно, поскольку успешно противостоит сопернику, который вооружен получше. Отбивая выпады, Алхой даже поспел пару раз нанести удар краем щита, юноша в черном выдержал стойко, только кольчуга звенела. Алхой пятился, незнакомец нанес удар сверху, щит в руках Лорда Тьмы раскололся, Принц отбросил половинки, метя в лицо противнику, тот увернулся, Алхой бросился к стене, где было вдоволь оружия.
Лорд схватил рукоять меча, юноша в черном метнул нож, невесть откуда взявшийся в его левой руке, — клинок пригвоздил ладонь Алхоя к стене. Прекрасный Принц зарычал, рывком высвободил руку и выдернул нож из раны. Не обращая внимания на кровь, хлынувшую из пробитой руки, он бросился навстречу юноше. Первый выпад он отвел ножом, но был вынужден отступать, его клинок все же оказался слишком короток. Лорд двигался быстро, руки так и мелькали, из раны рассыпались алые капли, щедро поливали ковер, стену…
Элина, совершенно растерявшаяся, поползла вдоль кровати, медленно приближаясь к бойцам…

* * *

Ленлин пел и пил попеременно. Новые куплеты появлялись сами собой, будто кто-то нашептывал в ухо, вкладывал в голову строку за строкой. Он пел о герое, который непременно должен явиться и уничтожить зло в Круге, пел о великом воине, который пройдет от одного края Завесы до другого, прогоняя Тьму…
Ильма подливала пива, Ленлин прерывался, хватал кружку, жадно хлебал, расплескивал, заливая пестрые ленточки, которыми был украшен камзол… и снова пел. Потом опустил голову и умолк. Спутанные, слипшиеся от пота волосы упали на лицо. Слушатели ожидали, но продолжения не последовало, Ленлин выдохся, он пытался сообразить, где он и что с ним…
Видя, что певец затих, крестьяне заговорили — сперва негромко, осторожно, потом — смелей. Больше всех разошелся отец Ильмы:
— Вот такого героя давно Круг ждет! Хорошо бы он всех Лордов перебил, а начал чтоб с Алхоя! Соседа нашего, чтоб его Тьма взяла!
— Точно! — поддержал другой крестьянин. — Начнет с соседушки нашего, а потом и прочих! И белых из Ордена вслед за этими! Такие же дармоеды!
— Орденские девок не забирают, — рассудительно возразил Мартос. — Вот Алхоя бы… Да, говорят, силен Лорд.
— Но убить его надо! — твердил отец Ильмы. — А то девок увозит! Пусть его герой порешит! Порешит! На куски покрошит!
Землякам понравилось:
— Порешит! На куски покрошит!
— Гляди, как ловко, не хуже белобрысого!
— А что, наши могут!
Ленлин вскинул голову:
— Люди! Что вы такое говорите! Как вы можете?!!
— А чего?..
— Гляди, парень, похоже, пива перебрал…
— Вы же сами видели, что девушек увозят на смерть! Видели и молчали! Потому что вас не трогают, да? Да?
Голос Ленлина сорвался, перешел в визг, поэт и в самом деле был пьян.
Мартос подсел и обнял парня за плечи:
— Да, малый, да… так и есть. Точно. Видели и молчали. И ты видел да молчал… Все мы не герои. Герой нужен, а откуда ему взяться?
Ильма прильнула к спасителю с другой стороны и стала осторожно гладить плечо.
— Есть герой! — поэт вскочил, отбросил руки Ильмы и Мартоса. — Ой, что ж я! Я собирался его у столбов ждать! Я сейчас, сейчас…
Ленлин перелез через скамью, кинулся к выходу, спотыкаясь о чужие ноги, его сопровождали недоуменные голоса. Поэт выскочил из зала, сбежал с крыльца и кинулся на конюшню, седлать лошадь Корди. Снаружи было прохладно, особенно по сравнению с залом, где исходили паром миски и блюда. Хмель оставил Ленлина, и парень довольно ловко сумел оседлать коня. Хлопнула дверь, выскочила Ильма, за ней из распахнутого проема тянулся свет и гул голосов…
— Ленлин, ты чего? Куда? — жалобно позвала девушка.
— Да я… — Теперь Ленлину собственное поведение не казалось правильным, но вернуться он уже не мог. — В самом деле, по дороге проеду…
— Я с тобой!
— Ну вот еще, Ильма! Скажут, только вернул деву и тут же сам умыкнул! Так не годится.
Девушка хлюпнула носом.
— Ну, тетенька Ильма, ты это брось! И так осень вот-вот наступит, тогда и дождю время будет, а нынче не нужно водицу лить!
— Я не тетенька…
— Эх, Ильма, Ильма… — Ленлин покачал головой и взобрался в седло.
И пока парень ехал по улице, дверь так и не хлопнула — девушка не возвратилась к пирующим, по-прежнему стояла в темноте и глядела всаднику вслед.
По дороге хмель окончательно выветрился из Ленлиновой головы, музыкант задумался, а что он будет теперь делать? Так и думал, пока не добрался до пограничных столбов, которые в темноте казались серыми. Там свернул в лес, привязал лошадь, сел под дерево и завернулся в плащ. В голове закружились строки и аккорды…

…Пусть мгла непроглядна порой,
И мнится, спасения нет,
Но выйдет на битву герой,
За ночью настанет рассвет…

* * *

Алхой, отступая, задел столик, кувшин полетел на пол, но Элина подхватила. Противники кружили около кровати, у которой сжалась девушка. Прекрасный Принц подцепил ногой столик, запустил по полу от себя, Корди посторонился, Алхой бросился в атаку, нож в окровавленной руке так и мелькал, Элине был виден не клинок, а шуршащий серый ореол, окутавший торс Лорда Тьмы. Юноша пошатнулся, увертываясь от столика, попятился, потом отскочил. На щеке его возник кровоточащий порез, Элина так и не успела заметить, когда Прекрасный Принц успел задеть противника ножом.
Теперь Лорд наступал, к нему возвратилась уверенность, а юноша пятился, с трудом удерживая опасного врага на расстоянии.
— Хороший мальчик, — прошипел Алхой. Это казалось невозможным, но Лорд увеличил темп. — Хороший, но медлительный. Так кто ты такой? Я тебя не помню.
Ответить Корди не успел, даже если и собирался — Прекрасный Принц проскользнул под лезвием меча, причем густые белокурые волосы Лорда взметнулись от быстрого движения и несколько прядей оказались срезаны, зато теперь Алхой сошелся вплотную и перехватил руку Корди. Нож ударил в черную кольчугу, так что собиратель пошатнулся и потерял равновесие. Он бы, наверное, упал, если бы Алхой не держал запястье. Кольчуга выдержала, и юноша тоже вцепился в вооруженную руку Лорда.
— Ну, так кто ты таков? — Алхой притиснул к себе противника, так что их лица почти соприкасались.
Принц вертел рукой, стараясь высвободиться из хватки соперника, Корди сдавил изо всех сил, не выпускал, хотя запястье Прекрасного Принца сделалось скользким из-за крови, которая по-прежнему струилась из пробитой ладони.
— Я — волк! — выкрикнул юноша и впился зубами в горло Алхоя.
Прекрасный Принц взвыл от боли и отшвырнул противника. Ноги Корди оторвались от пола, он повалился на постель, перекатился и вскочил. Теперь мужчин разделяла кровать. Алхой пятился, прижимая пронзенную ладонь к разорванному горлу, кровь потоком лилась на грудь — непонятно, из руки или шеи.
Элина встала и с размаху ударила Лорда Тьмы кувшином по голове. Алхой взвыл с новой силой, развернулся к девушке… Корди прыгнул. Тело юноши распласталось в полете… Прекрасный Принц замахнулся ножом, Элина пискнула и присела, закрываясь ладонями… Меч мягко вошел в торс Лорда Тьмы, посередине, пониже выпуклых пластов мышц, Корди рухнул на пол, с неприятным хрустом клинок в его руке сломался. Алхой с куском стали, торчащим из груди, попятился к выходу, он беззвучно разевал рот, но не мог произнести ни звука, только капли его ярко-красной крови звонко застучали по полу, когда Лорд сошел с ковра.
Корди вскочил и, спотыкаясь, кинулся к Лорду Тьмы. Догнал, вцепился, вырвал нож… оттащил истекающего кровью Алхоя от двери к середине комнаты.
— На крюк его! — взвизгнула Элина.
Вдвоем они подхватили окровавленное тело, втащили на кровать, проваливаясь в мягкую перину, подняли, вскинули… Корди зарычал и насадил умирающего на крюк. Тот по-прежнему молчал, только вращал глазами. Руки, вяло свисавшие вдоль тела, медленно шевелились — у Прекрасного Принца не было сил поднять ладонь…
Корди замер перед Лордом Тьмы. Вскинул руку и требовательно произнес:
— Отдай мне свое зло!..
И пошатнулся, когда черный поток, клокоча, ринулся из груди, судорожно выталкивающей последние выдохи. Корди глядел Принцу в глаза, в умирающие, расширенные от боли, медленно мутнеющие глаза… Он утратил чувство реальности, потерял счет времени, его качал, вертел и уносил черный клокочущий поток… Волны накрывали с головой, но Корди не упустил ни капли, вобрал, впитал все зло, таившееся в душе Лорда Тьмы. Он справился. Смог. Сумел.
Когда Корди пришел в себя, вспомнил о девушке. Повернулся и спросил:
— А ты кто?
Отвечать было некому — Элина лежала в обмороке. Когда ржавый крюк с хрустом вошел между ребер Прекрасного Принца, она представила, что могло бы случиться с ней, не появись нежданный спаситель… и больше девушка не помнила ничего.

* * *

Корди отступил от покойника, медленно проворачивающегося на цепи, и опустился на ослепительно-белую простыню — в стороне от красной лужи под мертвым Лордом. Тяжелые алые капли стекали по ногам Алхоя, падали на мягкую ткань, впитывались, бежали длинными тоненькими змейками вдоль волокон ткани…
Юноша внимательно глядел на Элину… потом неуверенно протянул руку и отвел податливые пряди каштановых волос, закрывшие лицо. Элина подняла ладонь и почесала щеку — там, где волосы пощекотали, потом чихнула и раскрыла глаза:
— Меня зовут Элина.
— Элина, — повторил Корди. Прежде ему не приходилось бывать наедине с девушкой, а эта была очень хорошенькая. — Нужно уходить отсюда. Я ухожу.
— Я с тобой! Пожалуйста!
— Твоя рубашка слишком хорошо видна в темноте. Возьми его халат.
Элина закивала, торопливо вскочила, подобрала одеяние Лорда и влезла в чересчур широкие рукава. Халат был слишком велик для невысокой девушки.
— Босиком по лесу не уйдешь, — напомнил Корди.
Ему нравилось глядеть на Элину, на ее босые ноги, на тонкую шею с перекатывающейся жилкой, на приоткрывшиеся пухлые губы. Никогда прежде Корди не испытывал ничего подобного. Элина потащила сапоги с мертвеца, Принц качнулся сильней на цепи, на мокрые простыни скатилась густая струйка. Корди заставил себя отвернуться и пошел к стене. Снял меч, примерился, попытался вложить в ножны — нет, слишком громоздкий. Потом попробовал другой, уже лучше. Присел, подобрал самодельный лук и аккуратно стянул тетиву. Он бы взял один из отличных луков со стены, но стрел в комнате не было.
— Я готова, — робко позвала Элина.
Корди оглядел девушку с головы до ног. Она перепоясала халат, обозначив тонкую талию. Подол рубашки отхватила ножом, полосками белой ткани обернула ноги, концы торчали из голенищ. «Молодец, — подумал Корди, — сообразила». Девушка ему нравилась все больше и больше.
— Элина, — повторил он. Просто так, с удовольствием. Имя ему тоже очень нравилось. Оно подходило к большим теплым глазам, юноша чувствовал это, несмотря на тьму в груди. Корди умел обуздывать бушующее в душе черное пламя, потому что расходовать его не имел права. Он был обязан принести собранное зло к цели, выполнить миссию… но в остальном оставался обычным парнем. Наверное.
— Я готова, — повторила девушка. — Как ты думаешь, мы можем выйти через дверь?
Корди сунул клинок в ножны, снял со стены топор и подошел к окну. Внизу было темно и тихо. Наверное, люди Лорда Тьмы боятся беспокоить грозного повелителя до утра, но внизу, у входа в здание, могут оказаться солдаты. Юноша встал на подоконник и протянул руку Элине. Девушка шагнула следом и оперлась о предложенную ладонь. Пальцы Корди показались ей твердыми и холодными. Элина с удовольствием ощущала сильную руку спасителя.
За дверью вроде бы раздался тихий шорох. Элина с досадой подумала, что дверь не заперта, Алхою не было нужды в замках — и так никто бы не осмелился войти к нему ночью. Но заглянуть-то могут!
— Не бойся, иди за мной, только осторожно, — по-прежнему сжимая ладонь девушки, Корди соскользнул с подоконника наружу — в темноту.
Под окном проходил карниз — совсем узкий, шириной в две ладони, Корди потянул Элину за собой, она послушно перекинула ноги наружу и скользнула на карниз.
За спиной раздался тихий стук.
— Мой господин… Мой господин… — тихо позвала толстуха из-за двери.
Корди шагнул по карнизу в сторону от освещенного участка, руку Элины он так и не выпустил. Девушка, распластавшись по стене, засеменила следом. Страха она не чувствовала.
Скользя по узкому карнизу, прошли вдоль стены, потом под ними оказалась крыша пристройки. Корди выпустил ладонь девушки, спрыгнул и протянул снизу руки. Элина скорей угадала, чем рассмотрела в темноте движение, присела боком — и соскользнула в объятия спутника. Над головой раздался дикий рев — толстуха все же осмелилась заглянуть в опочивальню Лорда Тьмы. Смелая женщина — но увиденное ошеломило даже ее!
— Скорей! — выдохнул Корди в ухо девушке и увлек ее к краю пристройки.
Элина не успела опомниться, они спрыгнули, держась за руки, Корди помог спутнице мягко приземлиться, потащил за собой. Над головой разносились причитания толстухи… Корди выглянул из-за угла — перед ним было освещенное крыльцо, четверо солдат в красном неуверенно озирались. Должно быть, им запрещалось входить в здание до определенного срока, но тетка голосила очень уж отчаянно.
Самый здоровенный из охранников кивнул другому, поменьше ростом, но тоже достаточно крупному парню:
— Иди, глянь, что там!
— Сам иди, — огрызнулся тот. — Его милости не понравится, если…
Тут толстуха взвыла с новой силой:
— Убили-и-и-и!!! Господин! Господин мой!.. Ой, горе, ой!!!
Верзила крикнул:
— А ну, за мной, трусы!
Здоровяк первым бросился внутрь, остальные — следом.
Корди, не говоря ни слова, побежал через двор к воротам. Элина потеряла несколько мгновений, потом сообразила и помчалась за юношей. Она неслась через темный двор, а слишком большие сапоги скакали на ногах, будто живые… Хоть бы не свалились, хоть бы не свалились…
Короткий путь проходил мимо кордегардии, там над входом горел фонарь. Несколько стражей стояли у двери, прислушиваясь к крикам. Беглецов заметили, солдаты кинулись наперерез. Первого Корди просто ударил с разбегу плечом в грудь, солдат свалился. Тот, что бежал следом, наугад ткнул копьем, Корди отбил удар топором и, завершая взмах, хватил обухом противника в лицо. Тот повалился и хрипло заорал. На Корди набросились еще двое, в темноте они плохо видели, с кем сражаются, Корди отскочил вбок, ударил топором солдата под колено — удар пришелся ниже края щита, раненый взвыл, повалился на товарища, тот отпихнул приятеля и слепо взмахнул копьем, протыкая пустоту. Элина проскочила за спиной Корди и побежала дальше — к воротам. Корди с шумным выдохом ударил — топор с шипением описал дугу и врезался в шлем стражника. Заскрежетала сталь, оковка шлема выдержала, но удар оглушил бойца в красном. Корди помчался за девушкой, обогнал… Где-то во мраке тяжело топали преследователи. Они неслись отовсюду — сбегали по лестницам со стены, выскакивали из темноты… воинов, что отдыхали в кордегардии, разбудил шум, они тоже бежали следом за теми, кто вроде бы понимал, что происходит. Над воротами бегали караульные с фонарями, внизу метались красноватые отсветы… Вот беглецы выскочили в освещенное пространство, их заметили, отовсюду понеслись крики.
Ворота были заперты массивным дубовым брусом. Корди подскочил, присел, уперся снизу плечом и, приподнимая тяжеленное бревно, поволок в сторону. Элина присоединилась к нему, навалилась всем весом… Брус пополз в сторону, сверху швырнули копье — оно вонзилось в землю у ног Элины, девушка взвизгнула, дернулась, брус пополз быстрей, Корди спиной толкнул створку — и та медленно, невероятно медленно сдвинулась, качнулась… поползла наружу…
Юноша вывалился в отворившуюся щель, вскочил, Элина протиснулась рядом с ним… Корди снова отыскал в темноте ее руку, потянул в кусты. В двух десятках шагов от въезда в Красный Замок дорога поворачивала к северу, там поднялся густой кустарник. Корди втащил девушку в заросли.
Изнутри на створки навалилось множество рук — солдаты, хрипя и ругаясь, распахивали ворота…
— Скорей! Найти их! — Ночь осветилась факелами, звонко застучали копыта…
В красных факельных огнях трепетали красные плащи…
— Найти! Поймать! — К мужским голосам присоединился срывающийся вой низкорослой толстухи. — Найти, или смерть!.. Они не могли уйти далеко!..
Отряд всадников ушел по дороге на север, воины не гнали коней, они высоко поднимали факелы, всматриваясь в ночь.
Корди затащил спутницу в невысокие, но густые кусты у дороги, повалил на землю и придавил рукой. Элина не сердилась — сейчас не время объяснять, а спаситель лучше знает, что делать. Ей казалось, что огни и голоса приближаются, вот они уже над самой головой, но крепкая рука вжимала ее в жесткую траву, а дыхание Корди оставалось спокойным и ровным, будто не он только что бежал и дрался с солдатами…
— А может, Тьма с ними? Пусть бегут? — неуверенно произнес поблизости густой мужской голос.
— Не будь дураком, — одышливо выхаркнула толстуха. — Едва… едва станет известно, что Лорд Алхой… повержен, сюда набегут…
Жирная тетка выплевывала слова порциями, между сиплыми выдохами.
— Кто набежит-то?
— Все… Сперва белые из Ордена… за ними — другие…
— Проклятье… ты права. Нужно хранить тайну, сколько удастся.
Они что-то еще говорили, но голоса и дрожащий свет факелов удалялись…
— Слушай и запоминай, — зашептал юноша, убирая руку. — Ты пойдешь на север.
— Там всадники, — приподнимаясь, напомнила Элина — тоже, конечно, тихо.
— Я встану, покажусь. Они отзовут всадников, побегут за мной. Ты пойдешь на север, но не по дороге, а лесом. Опасных зверей здесь нет, иди смело. Люди для тебя страшней, особенно днем. Днем твой красный халат будет заметен. Не выходи, не показывайся, иди вдоль дороги, но лесом. Если встретишь ручей, шагай по воде и выйди на другом берегу. Никому не верь, особенно по эту сторону границы. Граница — два столба…
— Я знаю…
— В деревне на тракте найдешь парня по имени Ленлин, у него моя лошадь. Скажи, пусть не ждет. Объяснишь ему, что я ушел…
— Как мне тебя найти?
— Не думай. Пусть судьба позаботится о нашей встрече. Расскажешь Ленлину обо мне, пусть сочинит еще одну дурацкую песню… Ленлин, Элина, ваши имена похожи…
— Не похожи, — зачем-то возразила девушка.
— Ну, беги, давай туда, в лес. Дождись у дороги, спрячься, чтобы тебя не заметили. Тебе незачем их видеть, топот услышишь, поняла?.. Когда всадники возвратятся по тракту — иди на север. Найди дурака Ленлина. Ступай. Я сосчитаю до пятидесяти, потом покажусь и уведу их. Раз… два…
— Эй, я не…
— Три!.. Беги! Четыре!..
Элина послушно привстала, выбралась из кустов и побежала к темной чаще.

10

Ворота Красного Замка оставались распахнутыми, перед ними расхаживали воины с факелами в руках. По стенам тоже смещались огни, население крепости пришло в движение. Шум, поднятый охраной, конечно, разбудил и работников, за стенами разгорались новые огни, свет поднимался к фиолетовому небу…
Когда счет дошел до сорока, Корди осторожно отложил топор и стал шарить между кустов вокруг. Отыскал толстую сухую ветку. Сорок девять… Юноша крепко ухватил палку обеими руками и переломил. Резкий треск привлек внимание людей у ворот. Несколько воинов в красном направились к зарослям, поднимая факелы повыше.
— Он здесь! — закричал солдат. — Смотрите, вон, вон там! Я вижу!
Корди подхватил топор и попятился на четвереньках, будто испугался. Солдаты гурьбой кинулись к его убежищу, кто вломился в заросли, а кто побежал в обход. Корди выскочил из кустов, отбил первый, плохо выверенный удар, бросился бежать. Если бы он стал защищаться, то, наверное, сумел бы перебить этих солдат по одному, пока к ним не подоспела подмога. Черная сила, вытянутая из Прекрасного Принца, клокотала в груди, жаждала выхода, приказывала крушить и убивать… но Корди знал, что должен сдержаться. У него было время подумать, пока дожидался темноты… сейчас Корди должен увлечь за собой как можно больше людей покойного Лорда Тьмы. И поэтому он бежал, не принимая боя.
У опушки Корди обернулся и встретил первых преследователей. Отряд воинов Прекрасного Принца растянулся на бегу, самые резвые вырвались вперед, кто был тяжел на ногу — отстали. Первый, запыхавшись, бежал за юношей по пятам и, когда беглец обернулся и занес топор, — этот солдат не успел увернуться. Только закрылся щитом, но Корди не стал наносить удар, метнулся в сторону и пустил оружие низом. Солдат крикнул и упал. Следующий метнул на бегу копье, Корди выбросил левую руку и перехватил оружие. Кинулся навстречу, ударил топором в лицо, бросил копье в следующего. Удачно — наконечник вошел в горло, солдат захрипел, кубарем покатился в траву, об него споткнулись двое, которые неслись позади. Юноша снова бросился наутек — и вскоре был в лесу, здесь он побежал медленней, петляя между стволов.
В лесу было совсем темно, погоня трещала валежником где-то позади. Корди сменил направление и пошел к югу. Передняя группа преследователей уже отрезала его от дороги к внутренним землям Круга, но он пока не собирался возвращаться. Сейчас Корди хотелось убедиться, что красные вернули кавалерию. Описав дугу, он крадучись двинулся к Красному Замку, заходя преследователям в тыл. Вскоре впереди показалось далеко пламя факелов, стало слышно, как перекликаются солдаты. Красные разбились на группы и брели, поднимая факелы повыше, чтобы освещать заросли кустарника и разгонять тени подле поваленных стволов…
Корди притаился в сумраке позади толстого клена и, когда трое солдат прошли рядом, набросился на них со спины. Успел зарубить двоих, потом на крик явились еще несколько бойцов, тогда Корди оторвался от преследователей и снова убежал. Так он то прятался, то нападал, пока не услышал за деревьями конский топот. Тогда двинулся на юго-запад — и лес становился все гуще.
Корди убедился: от него не отстанут, в этом и состоял план, ему нужно было увлечь за собой как можно больше людей Прекрасного Принца. Юноша брел до рассвета. Хотя он выспался накануне, но усталость все же начала одолевать… Когда над головой посреди черного свода из ветвей и листьев стали появляться серые изрезанные прорехи, Корди расслышал собачий лай. Отлично, преследователи послали в Красный Замок, притащили псов… наверное, запаслись провизией.
Он встал, утер грязное потное лицо и удовлетворенно кивнул собственным мыслям: отлично, так будет даже лучше. Хорошо бы они пустили собак уже здесь, к юго-западу от Красного Замка. Тогда псы не учуют девчонку, которая ушла на север. Пусть с ней все будет хорошо.
Корди постоял, прислушиваясь к отрывистому лаю псов, потом побрел дальше. Он не стал путать следы, отыскивать ручей, чтобы уйти по воде, или пытаться взобраться на дерево. Пока что псы были слишком далеко.
Рассвело, юноша по-прежнему брел на запад. Для того чтобы его план исполнился, преследование должно продолжаться долго, несколько дней. Сейчас красные не уверены, что поступают правильно, но собаки берут след, и люди следуют за ними. Потом они увлекутся погоней, ими овладеет азарт, тогда можно будет оторваться от погони и немного передохнуть. Если повести дело правильно, вассалы Прекрасного Принца не бросят горячий след — они будут сознавать, что от беглеца их отделяет куда меньшее расстояние, нежели от Красного Замка. В таком случае погоню не прекращают — это противно человеческой природе. Преследовать бегущую добычу — сродни инстинкту… возможно, это и есть инстинкт, унаследованный от предков, диких охотников. Корди не строил теорий на сей счет, он просто хорошо знал, что красные не прекратят гонку, если будут сознавать: позади долгий путь, а добыча — вот она, под носом. Поэтому он шагал и шагал, уводя людей в красном от их крепости.
Когда он пересекал поляну, лес огласился топотом и из зарослей вылетели трое всадников, все — молодые парни. Возможно, эти, более азартные, чем старшие товарищи, оставили позади собак и пеших загонщиков, чтобы скакать в чащу наобум.
— Вот он! Скорей! — загорланили преследователи.
У одного был наготове лук, он, не целясь, послал стрелу вслед Корди. Двое других поскакали вправо и влево, чтобы, не мешая стрелку, обогнуть поляну. Беглец замер, стрела пролетела далеко в стороне… Красный выругался и снова натянул лук. Теперь Корди побежал навстречу одному из тех, что обходили с флангов. Когда всадник оказался в трех шагах, юноша бросился вбок, припадая к земле. Стрела вонзилась сзади в мягкий слой палой листвы, взметнув труху и щепу… Над головой промелькнул наконечник копья. Корди вскочил и, почти не целясь, швырнул топор. Оружие угодило в лошадиный круп, конь, издав возмущенное ржание, встал на дыбы. Тот, что мчался следом за беглецом, бросил своего жеребца вбок, лучник орал, чтобы приятели не мешали, не лезли под руку… Раненая лошадь бесилась… Корди подскочил к кавалеристу, дернул за ногу, выбросил из седла, прыгнул на коня сам… над головой свистнула стрела.
Юноша дернул повод, разворачивая коня к лучнику. Тот снова наложил стрелу, но Корди пришпорил коня, а сам перебросил тело так, чтобы его прикрывала конская шея. Стрела свистнула в опасной близости, но не задела. Корди выпрямился и, поравнявшись с лучником, ухватил того за руку. Рванул, выдернул из седла, заставил своего коня вломиться в чащу, не сбавляя хода… лучник заорал, взлетая в воздух… При следующем прыжке животного Корди разжал пальцы, стрелок тяжело рухнул на землю, крик оборвался.
Беглец не стал возвращаться на поляну, позволил коню убавить шаг и снова направился на запад… Теперь основная часть преследователей, должно быть, находится к северу от него и движется наперерез, предоставив собакам отыскивать след. Корди перемещался верхом быстрей, чем люди Лорда Тьмы, и собирался очутиться к западу от красных — к тому времени, как они снова возьмут след. На запад, на запад…
Юго-западным сегментом пограничья владеет Феттах Повелитель Зверей. Но между его логовом и Красным Замком — большой путь лесом и никакого жилья. Феттах не любит людей, а вассалы Прекрасного Принца избегали селиться поблизости от границы с Повелителем Зверей, потому что его питомцы могли оказаться опасными. Разумеется, беглые оборотни всегда стремятся на север, к центру Круга, но у Феттаха были и другие подопечные…
Определившись с направлением, Корди пустил коня шагом. Солнце поднималось все выше, сквозь листву в полумрак косо падали столбы света. Листва колыхалась там, где под кроны проникал ветер, — светлые и темные пятна плавали, смещались, их игра завораживала. Корди задремал, покачиваясь в такт шагам лошади.
Конь размеренно нес седока на запад. Юноша то ронял голову и погружался в чуткое забытье, то встряхивался и слушал. Ничего — только обычный шум леса, осторожное шуршание невидимого зверья в тени и пение птиц на солнечных прогалинах. Потом лес стал редеть, все чаще попадались поляны… наконец Корди выехал на опушку. Перед ним лежала всхолмленная равнина, всадник пришпорил коня. Затем холмы стали ниже и более пологими, на горизонте снова показался лес. Юноша спустился в лощинку, насобирал веток, высохшие ломкие стебли какого-то южного растения, сложил и поджег. В седельных сумах нашлось немного съестного — пара ломтей хлеба и сыр.
Корди поел, потом поднялся на холм и стал ждать. В черном одеянии сделалось жарко, но он терпеливо ожидал. Наконец в отдалении на гребне холма показались темные точки — погоня.
Беглец сбежал к костерку, затоптал огонь и вскочил в седло. Жеребец был недоволен, он не успел попастись, как наверняка собирался, но Корди не позволил скакуну проявить характер и погнал к лесу. Преследователи, конечно, увидели дымок — теперь они не отстанут… Все идет по плану.

* * *

Элина добежала до леса и пробралась к дороге — туда, где тракт уже свернул к северу. Укрылась за деревьями, как сказал Корди, и ждала. Сидела, привалившись к стволу дерева, и слушала. Позади, за кустами, на дороге кто-то покрикивал, метались огни… Время от времени девушку била нервная дрожь, тогда Элина прикусывала рукав халата — девушке казалось, что ее может выдать стук зубов… Спаситель велел ждать, и она ждала. Да у нее не хватило бы сил, чтобы подняться, — только что бежала, дралась, толкала тяжеленный засов в воротах, а теперь коленки враз ослабли.
Она утратила чувство времени. Накатывала волна возбуждения, потом отпускало, и снова… Наконец по дороге застучали копыта, много — возвращался отряд кавалерии, который уходил на север. Шум и огни факелов стали удаляться, наступила тишина. Элина сидела и боялась попытаться встать на ноги. А вдруг не сумеет? Наконец округа стихла, потом несмело чирикнула какая-то птица. Ей ответила другая… Элина не знала, что это за порода, она выросла в городе, там птицы не поют, к тому же здесь, на юге, все было иным… Где-то в вышине ветер раскачивал верхушки деревьев, потом тучи разошлись, показалась луна.
Элина заставила себя подняться. Удалось не сразу, и едва она встала на ноги — сразу навалилась боль и усталость. Ныли мышцы, горели стертые в чужих сапогах ступни, саднили лицо и руки, исцарапанные колючками в кустах… Девушка сделала шаг, потом еще и еще… Идти оказалось легче, чем стоять. Элина пошла вдоль дороги, ведущей на север. Время тянулось, луна то скрывалась в тучах, то снова показывалась. Девушка не могла определить, сколько прошагала, ей казалось — луна торчит все в том же самом месте, а не ползет по небосклону, как полагается ночному светилу. Изменилось лишь одно — Элина стала все чаще спотыкаться. Потом она упала.
Когда девушка пришла в себя, солнце поднялось довольно высоко. Элина разулась, осмотрела ноги, перемотала полоски ткани заново и встала. Очень больно… но нужно идти дальше. Она пробиралась по лесу, дорога шла по правую руку, Элина то приближалась, то удалялась от колеи. Встретился ручеек, девушка умылась и напилась. Иногда ей попадались грибы, но в них Элина ничего не понимала, зато нашла на поляне землянику. Ягоды были мелкие, большей частью зеленые. Пожалуй, спелые кто-то время от времени обрывает, здесь бывают люди. Элина огляделась — и верно, от полянки в лес шла тропа. Девушка торопливо надергала ягод, сколько увидела вокруг, и сбежала под деревья, в тень, запихивая добычу в рот на ходу. Никто не появлялся, и Элина, осмелев, снова обошла полянку. Потом двинулась дальше, еще осторожней, чем прежде. Теперь она глядела, не покажется ли тропинка, и испуганно приседала всякий раз, когда ей мерещились голоса. Возможно, кто-то в самом деле бродил в лесу, а может, от усталости и голода звенело в ушах… Теперь она стала реже выходить к дороге — лишь изредка, убедиться, что не сбилась с пути.
Когда солнце клонилось к закату, Элина поняла, что миновала деревню, потому что лес поредел и за деревьями мелькнуло ярко-желтое. Пшеничные поля. На всякий случай девушка углубилась в лес и потом едва отыскала дорогу. Вечером она затаилась среди густого кустарника, а когда стемнело, пошла снова. Красные за ней не гнались, и Элина с благодарностью вспоминала спасителя. Она была убеждена, что он увел за собой погоню, чтобы дать ей возможность уйти, и ни за что бы не поверила, скажи ей кто, что у Корди была совсем другая цель.
Юноша двигался на запад — то быстрей, то чуть медленней. Он совсем не вспоминал Элину, пока бодрствовал.

* * *

Когда Корди заметил, что позади поднимаются дымы костров, понял, что погоня остановилась на ночевку. Юноша решил, что может позволить себе и коню отдых. Выбрал подходящее местечко, пустил скакуна пастись, а сам занялся луком. У него оставалась тетива и с десяток наконечников. Поскольку луком в дороге он пользовался редко, то считал, что незачем возить с собой громоздкое оружие. Теперь он срезал подходящую ветку, натянул тетиву, подготовил стрелы. Самодельный лук не очень эффективен, но Корди решил, что не помешает хотя бы изредка напоминать преследователям о том, что он не оторвался далеко. Пусть движутся с опаской. Покончив с луком, Корди доел остатки пищи из трофейных припасов и задремал сидя.
Сперва, как обычно, снился темный зов. Потом — девушка. Встала посреди тьмы. Всплыло имя, Элина. Элина. Появились большие удивленно распахнутые глаза, густые и удивительно мягкие каштановые локоны… Элина что-то говорила, Корди во сне переспрашивал: «Что? Что?» — но никак не мог разобрать слов девушки. Элина стояла, будто в тумане, посреди мягких липких волн черного зова. Туман захлестывал, глушил слова… Она сердилась и топала ногой. Да, во сне она была босиком, без сапог Прекрасного Принца. Юноше очень нравилось, как она топает и сердито трясет головой, так что пушистые волосы взлетают и опускаются…
— Я же твое будущее! Я, а не он! — наконец разобрал, о чем кричит Элина. И проснулся. Небо было серым, близился рассвет.
Сновидение тут же вылетело из головы. Корди встал, подтянул подпруги и вскочил в седло. Конь уже привык подчиняться и слушался нового хозяина. Корди направился к лагерю преследователей. Он не слишком опасался — красные знают, что их много, поэтому наверняка беспечны. Впрочем, вассалы Лорда Тьмы оказались достаточно предусмотрительными, чтобы расположиться на открытом месте, не в лесу.
Отыскав лагерь, юноша приблизился так, чтобы ветерок дул в лицо. Так собаки не почуют. Разглядел свет тлеющих костров и пустил коня галопом. Красные выставили дозорных, но те не успели поднять шум — Корди скакал слишком быстро, топот копыт и крики караульных раздались одновременно.
Всадник понесся к огням, немного не доезжая, натянул поводья, вскинул лук и пустил одну за другой три стрелы по копошащимся у погасших костров фигурам. Раздались возмущенные вопли — похоже, хоть раз, да попал. Лагерь людей Алхоя пришел в движение, залаяли собаки, орали воины… Но Корди, не дожидаясь, пока преследователи придут в себя, помчался к лесу. Он не собирался наносить большой урон, поначалу требовалось разозлить вассалов Алхоя, чтобы увлечь понадежней… ну а теперь — пусть их будет как можно больше.
Днем он снова отрывался от погони, поднимался на холм, высматривал преследователей, иногда давал им увидеть себя, но ни разу не подпустил настолько близко, чтобы красным пришло в голову спускать собак. Однажды он пустил в красных стрелу, но промазал. Он по-прежнему не собирался уменьшать число идущих за ним воинов. Их было, пожалуй, около сотни, и Корди такое количество преследователей вполне устраивало. Под вечер он пересек речушку — и как-то разом лес вокруг изменился. Странное дело, по пути и прежде-то почти не попадалось следов человека, но этот лес казался особенно девственным, нетронутым. Он был темным и молчаливым.
Корди догадался, что река была границей и теперь он во владениях Феттаха Повелителя Зверей. Наступал очень важный момент — перейдут ли за ним следом границу люди Прекрасного Принца? Корди дождался, пока погоня приблизилась, и еще раз показался преследователям на глаза. Ненадолго, только чтобы заметили — а потом ускакал в чащу.
Итак, он вступил во владения Лорда Тьмы Феттаха во главе отряда в сто человек. Неплохое начало для очередной дурацкой песенки Ленлина…

* * *

Поэт проснулся, когда солнце перевалило за полдень. Ленлин огляделся, припоминая, где он и как здесь очутился. Постепенно в памяти всплыл вчерашний вечер, дурацкая бравада…
Да, вел себя как мальчишка. И лютню, засыпая, забыл спрятать в чехол! Не намокла бы от росы… Ленлин аккуратно вытер инструмент рукавом. Если поутру и была роса, теперь уже высохла. Поблизости затрещали кусты, Ленлин вскинул голову — лошадь Корди бродила рядом и щипала траву. Лошадка хрустела так аппетитно, что и Ленлину захотелось есть. Да и жажда мучит…
Поэт встал и огляделся — он расположился в кустах, от дороги стоянку отделяло около десятка шагов. Вокруг стояла тишина, начиналась дневная жара. Возвращаться в деревню? Это было бы умно, пожалуй. Но как показаться на глаза селянам? После вчерашнего? Ленлин подошел к жеребцу, поискал в седельной суме и выудил флягу. Встряхнул, внутри булькнуло. Парень выдернул пробку и с наслаждением напился. Вода была несвежая, теплая, но Ленлин почувствовал себя значительно лучше. Пожалуй, рассудил он, в деревню можно возвратиться под вечер. Меньше встреч, меньше расспросов.
Ленлин решительно прошелся взад и вперед. Снова сел на прежнее место. Потом встал. Однако есть-то хотелось! Пока не напился, еще не сознавал, насколько голоден. Поэт стал раздумывать, что сейчас у крестьян полно работы в поле или еще где и, стало быть, он и теперь никого не встретит, если вернется. Мартос — мужчина рассудительный, насмехаться не будет… Потом снова заговорило упрямство, Ленлину расхотелось ехать в деревню…
В разгар борьбы с собственным упрямством он услыхал голоса — по дороге приближались двое путников, может, и больше… Один голос был женский, другой, хотя и тонкий, принадлежал, пожалуй, все-таки мужчине. Ленлин переместился ближе к дороге и присел в кустах. Вскоре показались прохожие — ну конечно! Ильма! И с ней парнишка, не то племянник Мартоса, не то какой-то дальний родич. Вчера он помогал готовиться к празднику. Кажется, у сутулого Мартоса нет детей, и этот — наследник. Вроде что-то такое было сказано… Еще Ленлин припомнил, что паренек норовил оказаться рядом с Ильмой и был недоволен вниманием, которое девушка уделяла спасителю. Впрочем, вчера-то могло и почудиться…
Пришельцы остановились.
— Ну, вот и красные столбы, — буркнул парнишка. — И чего теперь? Сбежал твой герой?
— Не сбежал, — рассудительно возразила Ильма. — Он не мог сбежать, если обещал друга здесь дожидаться.
Ленлин поднялся, его увидели.
— Во! — обрадовалась девушка. — Точно! Ленлин, а я тебе поесть принесла!
Ильма показала внушительных размеров узелок. Парень, ее спутник, радости не проявлял, зато он притащил кувшин. Оба направились к поэту — в заросли.
— Я так и знала, Ленлин своего храброго друга здесь будет дожидаться, никуда не уйдет. Вот с голоду помрет, а не уйдет! — затараторила Ильма. — Дай, думаю, покормлю его, вчера много наготовили, даже не управились, не съели. Ну а поутру все разошлись, страда же начинается! Отец говорит, мне тоже в поле, а я нет, потому что… Ленлин, гляди, чего я принесла…
— Ну и пива тоже, — вставил парень.
— Спасибо, — как можно более равнодушным тоном ответил поэт, — но и вы со мной поешьте, а то некрасиво будет, если я один… Неудобно, я так не могу.
Ребят долго упрашивать не пришлось, вскоре все трое расположились на траве и стали жевать. Ильма при этом успевала болтать за троих — пересказала, о чем говорили земляки после ухода Ленлина, да как она объясняла, что поэт поступил очень даже благородно, когда ушел. Песни его всем понравились, поэтому люди расстроились, что он убежал. Но едва Ильма объяснила им, что у благородных героев всегда так, не по-обычному, не как у простых селян, — тогда все поняли. Ну то есть не поняли, зачем Ленлин сбежал, а поняли, что так надо. Все-таки поэт, не простой человек, а возвышенный. Ильма так и сказала: «возвышенный», причем повторила дважды. Наверное, девушке хотелось, чтобы замечательный Ленлин заметил, как красиво она говорит.
Потом, когда все припасы оказались съедены, паренек спохватился, что дядька Мартос отпустил его совсем ненадолго. Ильма со вздохами тоже встала и пообещала, что придет еще раз, принесет одеяло. Тут уж Ленлин воспротивился и заявил, что возвратится с ними в деревню. Ничего тут, у столбов, не случится, если он съездит за одеялами, а лошади нужно размять ноги.

* * *

Корди передвигался осторожно, он чувствовал — за ним следят. Ничего и никого он не видел, но ощущения были самые тревожные, как будто чужие глаза напряженно глядят в спину, наблюдают сверху, зыркают из травы. Корди был более чувствителен, чем обычный человек, к тому же кое-что знал о слугах Феттаха — поэтому держался под деревьями, на открытое место выходить избегал. Иногда, задрав голову, он видел крупных птиц, выписывающих круги в густой молочной вышине. Широкие крылья, на конце немного загнутые назад, принадлежали хищникам. Хорошо, если они следят не за ним, а за красными, которые производят куда больше шума…
Корди старательно двигался по прямой, не меняя направления, он больше не путал след и не старался оторваться, а если приходилось пересекать воду — выходил на берег напротив того самого места, где вступил в поток. Все должно произойти как можно быстрее, люди Прекрасного Принца могут осознать, куда попали, и повернуть назад — тогда ничего не выйдет. И Корди вел погоню через девственную чащу по прямой в сердце владений Феттаха.
Красные поначалу не сообразили, что идут по чужим владениям. В прежние времена, когда они состояли на службе у Алхоя, никому не приходилось следить за границей на западе — собственно, границу никогда не соблюдали, просто вассалы Прекрасного Принца избегали здешних мест. Да и Феттаховы слуги не совались к соседям. Лорды никогда не состояли в большой дружбе, но и не ссорились — слишком уж разными они были, Алхой и Феттах.
Сейчас, когда солдаты уже почти настигли Корди, им и в голову не приходило, что они в опасности. Всеми владела единственная мысль: настичь наконец беглеца, покончить с ним и возвратиться в Красный Замок. Там предстояло очень многое сделать, потому что теперь у них не было господина. У каждого из красных были собственные соображения относительно того, как теперь следует повести дела. На привале у костра они обсуждали свое новое положение — все сходились на том, что нужно держать Круг в неведении, пусть люди на севере считают, что Лорд Тьмы все еще жив. Но сперва следовало разделаться с убийцей господина, чтобы некому было разнести слух о гибели Алхоя. Об Элине никто не вспоминал, полагали, что она — с убийцей. А может, и пропала в чаще, сгинула.
Охота близилась к концу — так полагали вассалы Прекрасного Принца. Отряды всадников время от времени отрывались от основной группы — та двигалась медленнее, ее продвижение сдерживали пешие да своры псов, которых вели на поводках. Собаки уверенно брали след, рвались в погоню, огрызались друг на дружку… они тоже чувствовали себя в безопасности, потому что их было много и рядом были всемогущие господа, способные справиться с любым зверем… Псы привыкли, что они лишь находят и поднимают зверя, а убивает господин. Сейчас они шли по свежему следу, наступали на пятки…
Неладное обнаружилось, когда четверо кавалеристов решили, что могут настичь Корди и справиться с ним. Эти воины ехали впереди, слыша за спиной отрывистый лай и треск веток, — следом шло целое войско! Конечно, кавалеристы всматривались в заросли, но они искали всадника в черном. Неожиданно из кустов взмыла серая тень, молодой волк сделал гигантский прыжок, взвился в воздух и сбил всадника. Перепуганный человек рухнул наземь и завыл от страха, когда здоровенные зубы царапнули по кольчуге на груди, у самого горла. Серое тело перекатилось по лежащему, испуганные лошади заржали, поднимаясь на дыбы… Волк встал над упавшим воином, поднялся, передние лапы уже ничуть не напоминали конечности зверя, оборотень сжимал меч, отнятый у ошарашенного человека. Он стремительно менялся, морда втягивалась, раздаваясь в ширину.
Волк был молоденький, совсем щенок, азартный, веселый — взмахнув отнятым клинком, голый парнишка торжествующе взвыл и сиганул в кусты. Стрела, с запозданием выпущенная воином в красном, ударила в землю там, где только что танцевал волчонок, и задрожала.
Солдат, подвывая от страха, вскочил — ему повезло, лошадь не стала убегать. Красный взобрался в седло, всадники помчались к своим…
На Корди звери не нападали, его никто не тревожил, но он чувствовал — его видят. О нем знают. Юноша не боялся. Он продолжал двигаться на запад, время от времени останавливался и слушал лес. Конь под ним волновался, чуял опасность, тревожно храпел, втягивая широкими ноздрями сырой воздух.
На берегу неглубокой речушки Корди остановился. Скорей всего, названия у этого потока не было, люди здесь не жили, а звери не дают имен бегущей воде. Где-то позади, уже довольно близко, хрипло лаяли псы, в их голосах не было прежнего задора, звери учуяли то, что надвигалось с запада. И Корди чувствовал: лес идет навстречу. Сперва стало очень тихо, потом, невидимые в верхних ярусах листвы, захлопали десятки крыльев. Корди знал, что это лишь начало, потом птиц станет больше. Стая пролетела над головой одинокого всадника, направляясь к отряду красных.
Затем Корди разобрал шум, приближающийся понизу, — далекий, едва различимый. Юноша спрыгнул на землю и крепко привязал коня к толстой прочной ветке дуба. Ветка голая, без листьев, она уже усохла, но дуб был еще жив, необъятный ствол возносился к тихо шелестящему своду леса. Этому великану осталось недолго, он уже умирает, а вода безымянного потока подрывает корни… Но дуб еще успеет стать свидетелем великой битвы. Корди не было жаль коня, он убил своими руками и обрек на гибель немало людей, когда это становилось необходимо. Тем более — конь! Потому юноша не оглянулся, когда испуганное животное жалобно ржало вслед, конь напрасно взывал к новому хозяину… Корди удалялся, широко шагая против течения по руслу речушки. Вода иногда доходила до пояса, но юноша шел быстро, звук шагов тонул в журчании прохладной струи.

* * *

В деревне Ленлину попалось очень мало встречных. На улицах в самом деле было пусто, до вечера оставалось вдоволь времени, и крестьяне трудились, наверстывая упущенное вчера. Начиналась страда, а из-за праздника в честь спасения Ильмы выпал день. Ленлин с парнишкой явились на постоялый двор, Ильма побежала домой, но заявилась к Мартосу прежде, чем Ленлин закончил сборы.
Сутулый трактирщик не стал расспрашивать поэта и безропотно выдал все, о чем тот попросил, — еду, одеяло, нож с простой рукояткой. Ленлин порывался расплатиться, но Мартос махнул рукой:
— Ты же друга дожидаешься? Как встретитесь, придете сюда, ты мне вернешь имущество.
Потом Мартос вышел проводить гостя и снова повторил:
— Возвращайся с другом, а с вас ни шульда не возьму, приму, на ночлег устрою… только возвращайтесь.
Ленлин поблагодарил и пообещал, что поиграет на лютне, когда они с Корди заночуют здесь.
— Песни — дело хорошее, — кивнул Мартос, — песни у тебя славные, слушаю их, и подпевать охота. Сочиняй, парень, песни… Ильма-то, дуреха, твердит, что ты не такой, как наши парни, возвышенный, мол. А я так гляжу: раз друга встречать ходишь — так никакой не возвышенный, а такой… ну, совсем не хуже простого человека.
Ленлин не знал, как ответить, тут Мартос указал рукой:
— О! Легка на помине…
Ильма оглядела, как Ленлин навьючивает на лошадку припасы, помогла пристроить понадежней и пообещала, что завтра опять придет к столбам, поэт стал отнекиваться, но Мартос сказал, что отправит своего парня с Ильмой. С тем и расстались. Трезвому Ленлину было скучно в одиночестве, он привык всегда находиться в толпе, на людях… сейчас даже стихи в голову не лезли. Он расположился на прежнем месте, поел, выпил пива, которое всучил заботливый трактирщик, и быстро заснул. Плащ ему Мартос дал широкий, из плотной ткани, лучше любого одеяла, и, хотя ночи стояли прохладные, Ленлин спокойно проспал ночь и утро… а встал, когда солнце уже подползало к зениту.
Странное дело, поэт всегда или был в пути, или пел для толпы… оставаться в одиночестве и покое для него было странно. Но вскоре явилась Ильма с хмурым пареньком, имени которого Ленлин по-прежнему не знал… Хотя в этот раз поэт запасся едой как следует, девушка снова приволокла мешок снеди. Они снова уселись втроем под деревом и стали есть. Снова болтала Ильма, а парни помалкивали…
— Странно, что дорога пуста, — заметил Ленлин.
— Ничего странного, — затараторила Ильма, — все в поле. Урожай поспел, нужно убрать. Вот как закончим, тогда и повезем в… ой! Гляди!
От тракта троицу отделяли кусты, за ними было плохо видно, но Ильма, сидевшая к дороге лицом, углядела, что возле приметных столбов появилось что-то — тоже красное. Яркое пятно неожиданно возникло на открытом пространстве и, раскачиваясь, двинулось между знаков границы. Ленлин вскочил, оглянулся — он был выше собеседников и видел поверх зарослей получше. Приземистая красная фигурка плелась по дороге, медленно приближалась…
Поэт бросился к пришельцу, ломая кусты, — он не боялся, человек в красном был невелик ростом. Когда Ленлин поднял шум, путник замер. Ильма с тщедушным приятелем следовали в нескольких шагах позади. Поэт подскочил и уставился сверху вниз — перед ним была девчонка, растрепанная, в изодранном красном халате, из-под которого виднелись поцарапанные грязные сапожки. Девушка подняла глаза и тихо сказала:
— Ты Ленлин? Он сказал, теперь ты сможешь сочинить еще одну глупую песню. Лорд Тьмы Алхой мертв.
Потом Элина упала.
Пришла в себя она в тени за кустами. Оглядела встревоженные лица склонившихся над ней людей и попросила пить. Ленлин осторожно напоил девушку и спросил:
— Тебя Корди прислал?
— Я не знаю, как его зовут. Одет в черное, кольчуга черная. И глаза.
— Точно, Корди! Он жив?
— Он сказал, чтобы я шла сюда, здесь Ленлин и его лошадь… а сам ушел на запад, чтобы увести за собой красных. Он пришел, чтобы убить Лорда, спас меня. Потом еще раз спас, когда увел за собой погоню. Велел передать, что сюда не придет, сказал, чтобы его не ждали.
— Так он что, в самом деле убил Прекрасного Принца? — поинтересовался парнишка, приятель Ильмы.
Любопытный юнец, не отрываясь, разглядывал изодранные одежки Элины и покрытое ссадинами лицо.
— Мы вместе убили, — отрезала девушка. — Видишь, на мне халат и сапоги? Это его, Лорда.
Потом подумала и добавила:
— Хотя этот Корди намного больше убивал, я разве что несколько раз стукнула… но мы были вместе!
— Здорово! — с энтузиазмом объявила Ильма. — Ленлин, все точь-в-точь как в твоей песне! Пришел герой и прогнал Тьму!
А хмурый племянник Мартоса заметил:
— Значит, теперь караванов с юга не будет?
Ильма ткнула его локтем в бок и заявила, что караваны всегда будут, нечего за паршивый постоялый двор беспокоиться, когда повержен злодей, Лорд Тьмы… Элина перебила:
— А у вас поесть не найдется?
Ильма тут же принялась хлопотать, притащила хлеба, вареных овощей, яблок… Потом снова пихнула локтем тщедушного ухажера:
— Нечего пялиться, пока дева кушает. Отвали.
Ленлин помог беглянке сесть… Элина подъела все, что нашлось в седельных сумах и в узелке Ильмы, потом пожаловалась, что очень болят ноги и она не сможет идти. Девушку усадили на лошадку и вчетвером отправились в село. По дороге Ильма трещала, не смолкая, расписывая, какая это радость для всех, что повержен Лорд Тьмы и его слуги не станут теперь похищать и мучить дев… Ленлин помалкивал. Он косился на новую знакомую и раздумывал, какую роль отводит судьба этой девчонке. Ведь ему, Ленлину, предстоит все объяснить в песнях!

* * *

Когда перепуганные кавалеристы возвратились с вестью о нападении волчонка, это вызвало переполох. Красные только теперь сообразили, что забрались на чужую территорию. Феттах Повелитель Зверей — такой же Лорд Тьмы, как и покойный Алхой, с ним шутки плохи. Но предводителям все же удалось убедить колеблющихся и увлечь за собой. Осталось совсем немного, твердили старшие, нужно настичь беглеца, который, конечно, уже падает от голода и усталости, так что взять его будет совсем просто. И сразу — назад! Домой. Теперь Прекрасного Принца нет, и они сами себе господа. Разумеется, там, где правил один Лорд, не смогут править все… Те, кто командовал другими, подчиняясь Прекрасному Принцу, намеревались встать на его место. Но они убедили подручных, что лучше станет всем вассалам покойного Лорда Тьмы. Снова пойдут караваны, снова повезут товары из Красного Замка на север, однако, возвращаясь, они доставят не сопливых девчонок, а красивое оружие, хмельное вино, ткани — для всех. Кому перепадет меньше, а кому больше, так всегда бывает. Но внакладе не останется ни один! Главное — догнать свидетеля, убить его и сохранить в тайне гибель Лорда. А уж потом — настоящая жизнь пойдет!
Эта мысль придала бодрости солдатам, погоня возобновилась. К тому же молодой оборотень, напавший на всадников, не сумел причинить вреда воину в доспехах. Не так уж страшны слуги Феттаха, выходит…
Сперва появились птицы — несколько десятков спикировало на тех, кто шагал впереди — псарей с собаками. Вороны и сороки с хриплым ором бросались сверху, норовили вцепиться в глаза… Их отогнали, такое нападение вызвало скорей досаду, чем гнев либо испуг. К тому же одному из вожаков красных пришло в голову, что убийца был подослан к их господину Феттахом, потому он и стремится на запад, потому Лорд и старается защитить беглеца! Солдаты припомнили, что горло повелителя, когда его нашли мертвым, оказалось будто бы разорвано зубами — конечно, это сотворил оборотень! И вот теперь — птички! Ха, птички! Красные, приободрившись, поспешили за беглецом. Они приготовили луки на случай возвращения вороньей стаи.
Первыми беду почуяли собаки. Псы поджимали хвосты и отказывались идти по следу, хотя ловчие, которые вели их, утверждали, что след свежий, это ясно видать по тому, как собаки тычут носами в землю.
— К Тьме собак! — крикнул кто-то из солдат Прекрасного Принца. — Вперед! Он где-то рядом, принял волчий облик, вот наши псы и испугались.
Кавалеристы, оставив позади пеших и псарей с их сворами, устремились в чащу. Они вылетели на поляну, посреди которой высился старый умирающий дуб, а вокруг лесного великана были разбросаны обглоданные кости лошади и обрывки истерзанной сбруи. Где-то совсем рядом, за деревьями, журчал поток… По другую сторону поляны, в тени деревьев, сидели волки. Не оборотни, обычные волки. Звери не боялись и не рычали, они просто ждали.
И кроны деревьев над головами казались неестественно густыми, тяжелыми… А справа и слева из чащи, ломая ветви, надвигались еще звери — большие, грузные. И тут началось.
На этот раз птиц было как будто не меньше тысячи. Кавалеристам показалось, что с деревьев по ту сторону поляны тяжелым ливнем обрушилась листва, так густо летели птицы, — ветки сразу стали легче и закачались, распрямляясь, но на ветки глядеть было некому. Всадники закрывались щитами, пригибались в седлах, отмахивались мечами и секирами от горланящих птиц. Кони бесились и отчаянно ржали, наездники едва справлялись со скакунами, несколько человек не смогли удержаться и рухнули наземь — тогда волки разом, будто им отдали команду, бросились на кавалеристов… Началась свалка, мечи оказались плохим оружием против хищников, нападающих снизу. Волки кусали коней за ноги, прыгали, щелкали зубами, гибли под ударами копыт, их пронзали копьями и отбрасывали, когда звери пытались достать наездников. А сверху окровавленным дождем сыпались истерзанные разрубленные тушки птиц, брызги алой крови… схватку накрыла метель выдранных перьев…
Люди не выдержали натиска и развернули коней — они бежали, потеряв большую часть товарищей, мчались к своим… а навстречу им несся рев, вопли заживо сжираемых людей и оглушительный отчаянный собачий визг… Лес, принадлежавший Феттаху Повелителю Зверей, обрушился на вассалов Алхоя Прекрасного Принца.

* * *

Заснула Элина прежде, чем троица добралась к деревне. Она зевала, вздыхала, отнекивалась, если Ленлин спрашивал, не нужно ли им сделать остановку… а потом начала сползать с седла. Так что поэт взобрался на лошадь и, усадив спящую деву перед собой, привез к постоялому двору. Спина под красным халатом была тощая, лопатки упирались поэту в грудь… Он пытался отвлечься, сочинить куплет-другой, но никак не мог сосредоточиться. Перед ним в такт шагам лошади покачивалась растрепанная каштановая шевелюра, а тонкие пальцы спящей Элины, мягко обхватившие руки Ленлина, вздрагивали.
Красный наряд беглянки селяне замечали издалека, подходили поглядеть, что это везет Ленлин, потом шли следом, так что к заведению Мартоса поэта сопровождала группа любопытных. Ленлин уже собирался сказать, что, дескать, нечего тут пялиться, потому что уж такой у него обычай — не являться в эту деревню без девицы, могли бы и привыкнуть… но инициативой завладела Ильма. Она принялась сыпать подробностями убиения Лорда Тьмы, каких — Ленлин был уверен — беглянка не упоминала. Впрочем, он не слишком волновался, потому что история смерти Алхоя останется в людской памяти такой, как он опишет в новой балладе.
Само собой стало ясно, что бард станет сопровождать Элину и выспросит подробности нового подвига славного героя Корди. Потом они встретятся — Ленлин и герой, тогда поэт споет юному победителю балладу, Корди, конечно, скажет, что все было не так, но ему будет приятно, что о нем сочинили такую славную песню… а еще Ленлин подведет к Корди за руку спасенную девушку, они упадут друг дружке в объятия, Корди и Элина, и это станет отличным завершением баллады.
А Элина ничего не слышала, она спала. Не проснулась и когда Ильма с другими женщинами ее вымыли и переодели в чистую рубаху, расчесали густые волосы…
Уложили спать Элину в заведении Мартоса. Красные сапоги и халат тоже вымыли, чтобы к утру одеяния Прекрасного Принца просохли. Ленлин не успел сочинить балладу целиком, но исполнил кое-что об отважном герое, что является в логово бесчеловечного Лорда Тьмы, чтобы выручить невинную деву. Поэт был недоволен собственным сочинением… но селянам как будто понравилось. Особенно насчет похоти Алхоя.

Ничто ему не по нутру,
Кроме невинных дев,
Он умертвит ее к утру,
Жестоко овладев…

Он ночью — мерзкий кровосос,
Морщинистый старик,
А поутру — свежее роз
Его пригожий лик.

Вообще-то, Ленлину было известно, что Лорд Тьмы оставался хорош собой независимо от времени суток, но парень полагал, что такой оборот — с омоложением — существенно украсит сюжет баллады. В конце концов, он поэт, а не летописец! И крестьяне тоже одобрили. Особенно слушателям понравилось описание красоты девушек, погубленных Лордом. Сразу припомнили, что разбойники грозили Ильме, что сведут ее в Красный Замок. А что, разве не так? Вот у них в деревне девушки какие, ничуть не хуже самых первых раскрасавиц Круга! Ильма краснела и закрывалась ладошками.
Впечатление от стихов было бы куда сильней, если бы выпитого пива оказалось больше. Однако на сей раз праздника не устраивали — весть о гибели Лорда Тьмы оказалась чересчур огромной для скромной сельской общины. Такая новость скорей подавляла, чем радовала, крестьяне, пожалуй, и не верили всерьез… веселья не вышло. Ильма тоже грустила, несмотря на похвалы ее красоте. Она сравнивала себя с Элиной — когда беглянку отмыли, она оказалась красивенькой, как куколка…
Наутро Ленлин тщательно упаковал лютню, оделся, пригладил волосы и явился к Элине. Она сидела на постели и держала в руках аккуратно сложенный халат Алхоя. На одежду она не глядела, уставилась в потолок, хотя вряд ли девушку могли заинтересовать пыльные стропила.
— Я уезжаю, — сказал Ленлин. — Отправлюсь сперва в Раамперль, потом на запад в Бойге, в Коноху, в Виноградную Землю. По дороге буду петь о подвигах героя, который победил волка-оборотня, истребил разбойников, покончил с Лордом Тьмы… Очень жаль, что я не могу сделать для Корди больше — только петь о нем. Но Круг узнает о его подвигах!
Элина оторвала взгляд от потолочных балок, Парень замолк, заглянул в лицо девушке и потупился. Она глядела будто сквозь блондина, как если бы его не было в комнате. Ленлину показалось, что Элина его не слышит.
— В конце концов, я поэт… и… и это мой долг…
— Подожди, я сейчас соберусь, — попросила девушка. — Вот это, красное, увяжу как следует. Если он появится в Круге, то, должно быть, к западу отсюда. Я буду искать.
Местные провожали до околицы. Элина ехала верхом, одетая как крестьянка. Ленлин шагал рядом, держа лошадку под уздцы, они не оборачивались. Перед ними лежала дорога, очень долгая дорога, а позади — сюжеты песен Ленлина. К чему оглядываться?
Когда путники превратились в точки, ползущие по серой нитке дороги между золотистых полей, люди стали расходиться. Остались лишь Ильма и ее приятель, тощий племянник Мартоса.
— Вот и все, — заявил парнишка. — Съехал твой красавчик. И вовсе ты ему не нужна, понятно? Явилась эта тощая, и он глаз с нее не сводит… Вот я бы… Ох!..
Ильма, не оборачиваясь, ткнула ухажера круглым локтем в живот. Парень схватился за ушибленное место и, сгибаясь, захрипел, судорожно кривя рот.
— Он пригожий и песни складывает, и еще он возвышенный, — отрезала девушка. — Такие, как я, простые девы, ему не подходят, не судьба нам!
Потом глянула сверху вниз и заключила:
— Вот урожай свезем в амбары, можешь сватов засылать. Но если станешь жену обижать — У-У-У!
И погрозила пухлым кулаком.
Перед Ильмой лежала не дорога, а простая жизнь, иногда солнечная, а иногда и пасмурная — с метелями и ливнями… Но и в ее прошлом был сюжет песни возвышенного Ленлина. Иногда Ильма будет оглядываться и мечтать… мечтать…

11

Феттах Повелитель Зверей прислушался — похоже, схватка затягивается. Люди, вторгшиеся в его владения, дрались упорней, чем рассчитывал Лорд Тьмы. И еще — псы. Феттах ненавидел эту породу. Возможно, ненавидел именно потому, что собаки слишком уж походили на образец, намеченный Лордом. Феттах придумал образ существа, которое могло бы сменить человека в Круге. Существа честного, искреннего… мудрого, но без присущей человеку гнили. Существа более достойного, чем человек.
Феттаху хотелось повелевать лесом и зверьем, как сеньоры повелевают землями и вассалами, чтобы твари подчинялись без раболепства и страха, из искреннего желания служить. Он старательно воспитывал лесных животных, не дрессировал, а воспитывал. Он изменял их, изменялся сам — научился понимать бессловесных подданных… он добился многого, ему завидовали охотники и укротители диких зверей, но Феттаху хотелось иного. Он так старался — а в итоге не сумел создать ничего подобного обычным псам. Он ненавидел псов.
Между прочим, Феттах отыскал древние магические книги, где имелось описание оборотней, потом, благодаря злу, исходящему от Повелителя Тьмы, сумел вывести человековолка… его создания внушали ужас Кругу, но Феттах был по-прежнему недоволен. Оборотни — вовсе не то, к чему он стремился. В них слишком много человеческого, они легко озлобляются, они завидуют людям, ненавидят и боятся людей, а все-таки тянутся к этому мерзкому народу. Со временем зов становится непреодолимым — и оборотни бегут на север, к центральным областям Круга, чтобы жить среди людей во зле и зависти и неустанно доказывать людям собственное превосходство. Иначе не могут…
Щенки-оборотни чудесны, чистые добродушные жизнерадостные создания, но они повзрослеют, сделаются угрюмыми, злобными, будут тяготиться двойственностью собственной породы… и в конце концов сбегут в Круг… когда человеческая доля в них начнет преобладать.
Взрослый оборотень — карикатура на сильного человека, преувеличенный Человек, а Феттах хотел получить Зверя. Мало того, оборотни — самцы, и для воспроизводства им нужны человеческие женщины. Но это выяснилось теперь, когда Повелитель Зверей вывел несколько поколений оборотней и изучил все стадии взросления. Поначалу казалось — вот-вот удастся… Ну, еще разок, еще один помет…
К тому же, будучи Лордом Тьмы, Феттах был вынужден служить старому змею, которого также именовали Повелителем — но не Зверей, а Тьмы. Служба отнимала время и силы… Феттах злился, когда приходилось отвлекаться, бросать ученые занятия ради службы владыке.
Позже, когда его пригласили принять участие в заговоре против Повелителя, Лорд согласился. Феттах рассудил, что после победы никто не станет докучать ему и мешать ставить эксперименты. Казалось, он уже на пороге успеха, стоит лишь уделить чуть больше времени опытам — и удастся вывести породы зверей, наделенных разумом не человеческим, но человеческому не уступающим.
Бунт против Повелителя оказался успешен, они, Семеро, заточили владыку под Серым Камнем. Правда, половиной зла пришлось пожертвовать, чтобы обеспечить надежность темницы поверженного змея… но достичь цели Феттаху так и не удалось.
Недостаток силы или что другое было причиной, но Лорд не сумел создать идеального Зверя.
В глубине души Феттах уже осознал, что эксперименты и впредь будут обречены на провал, но продолжал начатое… Пробовал снова и снова — просто потому, что не мог иначе. Он начал так давно, что теперь разучился жить иными целями. Он не умел отказываться и отступать.
А еще он возненавидел собратьев, которые втянули его в заговор против Повелителя Тьмы, сделали бунтовщиком. Другие Лорды добились всего, о чем мечтали, — они пожинали плоды, они наслаждались властью, они разрушали и погибали… Феттах мечтал о созидании!
А что, если бы он сохранил все зло, каким наделил старый змей, возводя Феттаха в Лорды Тьмы? Тогда, возможно, он уже правил бы лесным народом…
Неудачи озлобили Лорда. Повелитель Зверей стал раздражителен и легко впадал в гнев, особенно если ему мешали, если отвлекали от экспериментов. Феттах сердился тем скорей, что уже осознал безуспешность попыток. Всегда кажется — вот сейчас произойдет чудо, и новый детеныш окажется тем самым… Чуда не происходило, а сейчас около сотни людей Алхоя Прекрасного Принца вторглись в земли Феттаха. Зачем? Их слишком мало, чтобы стать угрозой. Повелитель Зверей не сомневался, что, обороняясь в лесной крепости, сумеет дать отпор и тысяче таких. Сейчас питомцы Феттаха убивают пришельцев. И их псов. Лорд Тьмы послал в битву тех, кем не слишком дорожил, — это неудачные образцы, туповатые, простодушные звери. Однако у них должно хватить сообразительности, чтобы выполнить волю Повелителя Зверей в точности и сохранить жизнь хотя бы нескольким людишкам. Хотя бы одному. Феттах хотел знать, почему люди вторглись в его лес.
Лорд перебирал в уме догадки, но не мог выбрать сколько-нибудь подходящего объяснения. Мысли Феттаха прервал смех на краю поляны. Оборотни. Неудачный, тупиковый вариант… но они полезны. Особенно — пока молоды и восхищаются Лордом, пока благодарны ему. Щенки очень похожи на идеал Зверя. Став старше, они все реже принимают звериный облик, их тянет к людям, в большие города. Они подражают человечкам в мелочах, озлобляются из-за того, что все-таки не люди… Впрочем, есть польза — людишки Круга боятся Феттаха. Старые оборотни внушают им страх, это хорошо…
А Лорд, наученный горьким опытом, доверял только молодым зверям. Вот они, собрались веселой толпой, смеются, весело рычат… меняют ипостаси, наслаждаясь собственными невероятными способностями. В центре — герой, щенок, завладевший мечом. Приятели в шутку пытаются отобрать трофей, тянут лапы и руки, рычат, скалят ослепительно-белые клыки. Эх, молодежь! Какие они чудесные, пока не повзрослеют, пока не утратят вкуса к игре… Став старше, оборотни перестают играть, делаются непокорными и опасными.
Феттах медленно повернул голову и глянул на молодняк. Волчата притихли. Боятся. Любят, уважают и боятся. Тупиковый путь! Все они станут старше и будут тяготиться двойственностью собственной природы.
— Брось это железо, — негромко бросил Феттах. — Оно тебе ни к чему.
— Нр-равится… — протянул щенок. Приказ Повелителя Зверей огорчил звереныша.
— Он будет тебе мешать. Как ты понесешь его в истинном обличье?
— Пр-ридумал, — объяснил щенок, — вер-ревка чер-рез плечо и чер-рез др-ругое. Кр-рестом! Железо в футляр-ре! На спине-е-у…
Лорд устало вздохнул. Молодым всегда хочется проверять на собственном опыте. Пусть сделает ножны — футляр на веревках…
— Хорошо, попробуй, — разрешил Феттах. Волчонок радостно взвыл, подпрыгнул и взмахнул трофеем. — Сегодня у нас будет много мечей, кольчуг и прочего бесполезного хлама… Очень скоро. Но помните: сражаться оружием двуногих — это искусство, им можно овладеть только после многих лет обучения. Не доверяйте железу.
На плечо Лорду плюхнулся ворон. Старая птица… возможно, не уступает возрастом Повелителю Зверей. Этот ворон мог довольно разборчиво говорить, но Феттах не одобрял. Человеческая речь — отклонение от пути. Следует придерживаться пути. Ворон переступил лапками, когти царапали меховой наряд Лорда Тьмы, птица повернула голову и сверкнула блестящим глазом, клюв распахнулся, показывая желтоватое небо, ворон издал хриплый протяжный звук. Клюв со звонким щелчком захлопнулся. Феттах медленно качнул головой и едва пошевелил плечом. Послание принято. Ворон тяжело подпрыгнул, расправил крылья и скрылся среди ветвей. Он сообщил, что люди еще сопротивляются, но бой скоро будет окончен. «Он уже давно должен быть окончен…» — подумал Лорд Тьмы. Посмотрел на волчат, те опять веселились. Чтобы подразнить обладателя меча, остальные обернулись и прыгали, радостно визжа, вокруг вооруженного брата. Тот, единственный, сохранял человеческий облик, приплясывал и тоже повизгивал. Феттах поморщился — человеческое горло издает звуки иного тембра, щенок фальшивит.
Лорд Тьмы поднял руку — визг стих. Феттах неторопливо двинулся через поляну, волчата насторожились, потом, радостно подвывая, бросились следом, рассыпались вокруг, несколько умчалось в чащу, остальные следовали по сторонам и сзади. Они не умели оставаться неподвижными или медлительными, молодость и сила распирали зверей, щенки скакали, вскидывали головы, стремительно меняли обличье, кувыркались… Они нравились Повелителю Зверей, с ними было весело, волчата делились с ним злой силой, и среди щенков Лорд чувствовал себя бодрее. К сожалению, и эти повзрослеют.

* * *

По дороге Ленлин пытался расспросить Элину о том, что на самом деле приключилось в Красном Замке. Девушка стала невыразительным голосом описывать, как выглядит крепость Прекрасного Принца, что находится внутри стен и как устроен тамошний быт. Она рассказала, что слуги Лорда Тьмы — неплохие люди, что караванщик, который возит рабынь с севера, внимателен к нуждам подручных, следит, чтобы охранники и возницы отдыхали и могли побыть с семьями. Сам он не оставался в Красном Замке надолго, потому что у него взрослая дочь и он боялся промешкать и запоздать с партией невольниц… наверное, дочь караванщика красивая. Еще Элина рассказала, что здоровенные тетки-сторожихи и воины охраны ни разу не били ее и не наказывали, хотя она-то подала немало поводов… Вообще, охранники, наверное, жалели девчонок, которых поручено стеречь. Они очень боялись Лорда Алхоя, потому и служили, старались угодить страшному господину. Среди жителей Красного Замка очень мало таких, как низкорослая толстуха, которая служила не из страха — потому она одна и осмелилась заглянуть ночью в опочивальню Прекрасного Принца, хотя, будь он жив, подобная дерзость ей могла дорого обойтись… а вот ведь — желание услужить оказалось сильней страха. Она очень нехорошая женщина.
Еще Элина вспоминала, как заботились в Красном Замке о чистоте, как непрерывно дымили трубы, как лесорубы без передышки возили дрова в длинный сарай и прачки, выбиваясь из сил, стирали и сушили, стирали и сушили…
Сперва Ленлин слушал, не перебивая, — все ждал, когда девушка доберется до главного, когда поведает о свирепых наклонностях Прекрасного Принца, о великой битве… ну и прочее в таком духе. Однако Элина размеренно говорила и говорила о таких малозначительных подробностях, как невероятная чистота в каморках для пленниц, о чудодейственном бальзаме, которым за сутки исцелили ссадины на лице и ногах пленницы… Честно говоря, поэта не слишком интересовала истина, он хотел бы отыскать в повествовании Элины хоть мельчайшие подробности, соответствующие куплетам, которые бард уже успел сложить. Но девушка не поведала ровным счетом ничего, хотя бы отдаленно напоминающего высокопарную песнь Ленлина.
Еще меньше беглянка могла рассказать о схватке. Она страшно перепугалась, когда не сумела попасть кубком в глаз Лорду. Была уверена, что он ненадолго ослепнет, когда ему в лицо выплеснулось вино, но Алхой и не открывая глаз перехватил ее руку… а после поймал на лету стрелу. Поймал на лету стрелу! Хотя этот юноша в черном… «Корди», — напомнил Ленлин… Да, хотя Корди находился в десятке шагов, это была не излетная стрела! А потом они стали драться, и Элина уже ничего не понимала, потому что она не разбирается в воинском ремесле. Правда, один раз она успела ударить Алхоя кувшином. Девушка отчетливо помнит, что кувшин был наполовину полон, вино хлюпало внутри, а во время удара красная струя выплеснулась ей на руки… Прекрасный Принц ужасно разозлился, замахнулся ножом… да, у него в это время был нож, сперва щит, потом нож… Элина решила, что Лорд Тьмы успеет ударить, но не успел, потому что Корди проткнул его насквозь, и меч сломался. Вот и все.
— Ну а о чем они говорили? — устало спросил Ленлин. Он уже отчаялся вытянуть из свидетельницы хоть какие-нибудь красочные подробности. — Ведь они что-то говорили? Хотя бы Корди? Ну, там, к примеру, «Прими смерть, мерзкое отродье Тьмы!» или «Погибни, злобный душегуб»?
Элина отрицательно покачала головой.
— Ну хоть что-то они говорили?
— Алхой спросил: «Кто ты такой?», а Корди ответил: «Я волк».
— А, — догадался Ленлин, — это ты со страху не расслышала! Корди убил волка-оборотня в Раамперле. Наверное, он сказал что-то вроде: «Отправляйся за волком, злобный Лорд».
— В Раамперле меня продали слугам Прекрасного Принца, — вспомнила Элина, — как странно… Кажется, я и прежде видела Корди, но не могу припомнить, где и когда. Расскажи мне о нем!
И Ленлин принялся пересказывать то немногое, что он знал о Корди, и то многое, что уже успел сочинить. Разумеется, самым интересным местом повествования была победа над волком-оборотнем. Услышав, что волком оказался работорговец, Элина оживилась и поинтересовалась, как звали злодея? Под каким именем он жил в городе? Этого Ленлин не помнил, зато красочно описал, как Корди отдал несчастному старцу — последней жертве волка — награду, назначенную магистратом Раамперля.
— Это поступок, достойный настоящего героя, — торжественно заключил поэт, — воистину, доброе дело, на какое способны немногие. И для баллады полезно. Герой не только повергает отродье Тьмы, он бескорыстно творит добро! Отсюда легко вывести мораль — добро исходит от добра. Тот, кто сотворил хотя бы небольшой благой поступок, множит Свет, ибо Тьма отступила на шаг. От всякого хорошего поступка Круг становится чуточку светлей, и, несомненно, всякое доброе дело сторицей возвратится гораздо большим добром. Сотворивший добро — окажется вознагражден стократ!
Элина только вздохнула, ей не верилось, что Корди, отдавший богатство незнакомому старику, получит взамен хоть медный шульд. Но как знать! Их мир — он на то и Круг, что все в нем вертится, и оборачивается, и возвращается к истоку. Как знать, чем обернется для Корди история со стариком…

* * *

Нельзя сказать, что Ойрик провел первую операцию с оглушительным успехом, но прибыль вышла солидная. Старик купил оптом груз барки, а затем в течение недели перепродал рабов-северян владельцам соседних клеток и приезжим покупателям. Раамперльские работорговцы, конечно, видели хитрости Ойрика насквозь, но не стали протестовать. Да и какой смысл? Формально старик был ни при чем, за него старались городские бузотеры и бездельники. Связываться с такими себе дороже — а лицемерный старикан всегда мог кликнуть их на помощь, благо время от времени устраивал для них пирушки. Приличным торговцам претило связываться со швалью, репутация дороже, а Ойрик, бывший раб, человечишка без принципов и чести — этот мог себе позволить.
Потому работорговцы сделали вид, что ничего не случилось, и скупили северный товар у Ойрика. Тот снова истратил толику барыша на угощение праздных лоботрясов (это все видели), а часть — на взятки должностным лицам города (это уже делалось втайне, но торговцы-то догадывались).
Старик оказался хитрым, цепким и предприимчивым дельцом. Он ничего не забывал, ничего не упускал из виду, всегда знал, когда обратиться с просьбой, а когда, напротив, надавить… Пегого он полностью подчинил своей воле, бывший разбойник боялся слово поперек сказать.
Старик то хвалил помощника и сулил грядущие выгоды, то напоминал о былых подвигах. Особенно часто говорил об орденской шишке, о человеке, которого Пегий избил на въезде в Раамперль. Ойрик разузнал о пострадавшем все, что только можно было. Пару раз сходил к лекарю, который пользовал членов братства, жаловался на боли в спине. Слово за слово — старик вытянул у лекаря сведения об избитом человеке, выяснил имя: добрый Бремек.
Наконец, когда партия невольников была распродана и у Ойрика с Пегим выдалось свободное время, старик завел опасный разговор:
— Помнишь орденского, которого ты отметелил?
— Еще бы не помнить… ты мне раз сто о нем напомнил.
— Я был у лекаря. Твоему дружку стало лучше.
Пегий вздохнул. Он бы удавил старика да сбежал — но куда? В Раамперле ему нельзя оставаться, слишком часто его видели при Ойрике, сразу заподозрят. К тому же, сказать откровенно, Пегому у старикашки было неплохо. Крыша над головой, надежный источник дохода… и опять же — Пегому всегда нравилось бить людей. На службе в невольничьем ряду случаи предоставлялись частенько. Бывшего воришку смущала злоба Ойрика, сам-то Пегий был не таким бессердечным и оказывался вполне удовлетворен, если случалось разбить кому-нибудь нос. Но старик вечно говорил об увечьях и смертях… Невероятное дело — Пегий пару раз вступился за невольников, мол, негоже портить товар. Лишь напоминание о выгоде могло смирить кровожадного старикашку…
— Он мне не дружок. Если бы не ты, я бы не знал, как его звать.
— Если бы не я, он бы давно знал, как звать тебя! — старик пристукнул тростью. — И, будь спокоен, едва встанет на ноги, кинется искать обидчиков.
— Да этого орденского всей толпой отходили, он и не вспомнит, — буркнул Пегий. Этот аргумент он уже приводил и знал, что услышит в ответ.
— Вот именно! Он запомнил только первого! Кто это был, а? Не знаешь? Уже забыл? А вот он вспомнит. Он охотник, понял? Его нарочно прислали, чтоб изловить нашего волка, вот он и злится, что благородный юноша, мой спаситель, его опередил. Ну-ка, подумай, на ком Бремек собирается сорвать злость? Ни одно злое дело не остается безнаказанным, если его не выполнить с умом.
— Ну ладно. Что ты предлагаешь? — Пегий сдался. Он давно понял, что у старика что-то на уме.
— Ничего нового! — Ойрик сделал постное лицо и всплеснул желтыми морщинистыми ладонями. — Только довести до конца то, что ты неудачно начал. И на сей раз действовать толково.
Лекарь жаловался старику, что Бремек, к сожалению, совсем плох. Телом он окреп, но стал заговариваться. Как-то лекарь слышал: ловчий считает, что благородный юноша, избавивший Раамперль от оборотня, виновен в двойном убийстве. Это Ойрика не устраивало. Одно дело, когда тебя спасает бескорыстный герой, который затем завещает немалое имущество… совсем иначе выглядит, если место в невольничьем ряду, домик и серебро тебе вручил убийца. Такой же зверь, как и волк, которого он прикончил. Такой же зверь! Ай-яй-яй, как нехорошо!
Феттах медленно шагал через лес вслед за звуками побоища. Над головой стрекотали птицы — опускались на ветки и снова взлетали, листва и куски коры осыпались под их лапами, движение в верхнем ярусе леса сопровождалось шорохом и хлопаньем крыльев. Любопытные волчата сновали в кустах, серебристыми призраками пересекали столбы света, косо пронзающие пространство между древесных стволов. Потом запахло смертью, мясом и кровью, волчата тревожно настораживали подвижные уши, из глоток вырывалось урчание, движения молодых зверей стали резче, быстрей.
Деревья расступились, и Феттах вышел на поляну, сплошь усыпанную ковром перьев. Багровые в дневном свете, кровавые лужи пятнали пушистую поверхность. Среди этого пестрого мягкого ковра, как острова в море, простерлись мертвые тела — лошади, седоки, волки. Волчата кинулись вперед, обгоняя Лорда Тьмы. Жадно урча, принялись рвать и терзать мертвецов. Щенки всегда голодны, но здесь поживы хватит всем. Потом, набив животы, они примут человеческий облик и станут, смеясь, примерять окровавленные кольчуги и изодранные в клочья камзолы мертвых людей. Что с ними поделаешь, не могут без игры…
Феттах огляделся — здесь все мертвы, на вопросы никто не ответит. Издалека доносится шум схватки… люди из Красного Замка все еще держатся. Повелитель Зверей пошел быстрей, ему пришло в голову, что опьяненные кровью хищники не пощадят ни единого из подручных Прекрасного Принца и вопросы по-прежнему задать будет некому. Он просто не подумал о масштабах бойни — его твари забудут обо всем посреди этакого обилия крови, они обезумеют от ран и азарта битвы… Оставив волчат терзать тела на поляне, Лорд Тьмы двинулся в лес — туда, где все еще продолжалась схватка… Он торопился — возможно, придется вырывать необходимого свидетеля из клыков взбесившихся зверей… Сбоку едва слышно прошелестели листья. Кто другой, возможно, не расслышал бы шороха сквозь шум битвы, но Феттах обернулся. Волчонок с мечом бежал рядом. Перехватив взгляд Повелителя Зверей, щенок взмахнул оружием и тявкнул. Феттах чуть заметно кивнул. Парнишка — слишком человек, он не бросает игрушку и сумел преодолеть влечение, не остался у кровавой добычи. Зато он не бросил господина, это хорошо. Как жаль, что они взрослеют…
Лорд шагал через лес, идти было легко, потому что люди Прекрасного Принца проложили широкую тропу, выломали кустарник и свалили тонкие деревца. Потом они отступили, а звери шли следом. Там, где красные приняли бой, остались десятки задушенных, разорванных собак. Потом — люди. Их трупы образовали линию, перед которой громоздились окровавленные останки волков, образуя высокий серый вал. Поверх серых меховых бугров, будто камни в зарослях мха, громоздились медвежьи туши. Крупные звери ломились на выставленные копья, умирали и падали на врагов, разрушая строй красных, — уже издыхая, рвались сжать человека в смертельном объятии. Когда оборонительные порядки оказались проломлены, вассалы Прекрасного Принца побежали. После этого они были обречены. Потом возвратились птицы. Кружили над беглецами, нападали, криками звали хищников…
Феттах шагал по вороньим тушкам, обходил бьющихся в агонии волков… В стороне крупный медведь с отрубленной лапой ревел, приподнимался из алой лужи, падал, лакал собственную кровь и снова пытался опереться на несуществующую конечность… Другой катался с распоротым брюхом и путался в извивающихся кишках. Повсюду валялись изломанные куски оружия, продавленные щиты и растерзанные тела, кровь сливалась с алыми одеждами вассалов Алхоя… Волчонок скакал среди разорванных мертвецов, неуверенно озирался и шумно втягивал расширившимися ноздрями пахнущий кровью воздух. Он сгибал спину, опирался на костяшки пальцев, тело на миг изменялось, сквозь гладкую кожу прорастала серая шерсть… и снова исчезала. Щенок держался и не выпускал меч.
Потом сраженных зверей стало встречаться меньше, рев впереди пошел на убыль. Феттах побежал — и успел в последний миг. На его глазах медведи, двое разом, обрушились на троих красных, отбивавшихся, стоя спиной к спине. Вокруг кружили волки — израненные, окровавленные — рычали, прижимая уши… Они боялись и людей, и медведей, но жаждали крови.
Хищники, ревя, насели на воинов, тяжелые лапы отбросили подставленные щиты… мечи раз за разом входили в податливую плоть, пронзали толстую мохнатую шкуру. Один медведь осел и завалился на бок, другой в последнем рывке подмял человека, красный завизжал… и стих. Волки, кружившие вокруг и жадно глядящие на схватку, теперь серым потоком перехлестнули сотрясающиеся в агонии медвежьи туши, повалили солдат… Повелитель Зверей взревел — мощно, оглушительно громко. Запрокинув голову, Лорд Тьмы издал грозный повелительный рык, его горло трепетало и напрягалось. Волки попятились, поджав хвосты, молоденький оборотень выронил меч, присел и заскулил, сжимая уши ладонями.
Теперь Феттах пошел медленней. Приблизился, остановился над телами в красном, один был жив. Лорд Тьмы ногой перевернул человека.
— Зачем вы здесь? Отвечай, или я призову волков.
— Мы преследовали, — прохрипел раненый, — твоего оборотня. Он напал на Лорда Алхоя. Жаль, он успел… удрать… к тебе, Лорд Феттах. Ты послал его… убить нашего господина, иначе мы не…
— Я никого не посылал, — спокойно произнес Повелитель Зверей.
Он собирался сказать, что не интересуется чужими делами, но и в свои пределы не позволит входить никому… потом решил, что нет смысла объясняться с этим человечком, который, как ни крути, сейчас умрет. Зачем объясняться с мертвецом? Но то, что сказал этот воин… Лорд склонился над красным:
— Почему Прекрасный Принц не отправился с вами?
Раненый шире открыл глаза, в них промелькнуло удивление, просочилось сквозь страх и смертную тоску. Человек решил, что Феттах недогадлив.
— Этот оборотень, он что — убил Алхоя?
— Да провались ты в Тьму, животное! — вдруг выпалил человек. — Сгинь со своими вопросами, слова тебе не скажу! Ты же все равно скормишь меня своим тварям!
Раненый попытался плюнуть, но не хватило сил.
Феттах выпрямился, еще раз оглядел человека в окровавленном красном кафтане и пошел прочь. Проходя мимо настороженных волков, махнул ладонью — позволил закончить дело. Звери неторопливо двинулись к умирающему, обходя медвежьи туши. Феттах удалялся, размашисто шагая, он ждал, что за спиной взлетит отчаянный крик воина из Красного Замка, а потом дружное рычание… и стоны, стоны… вопли невыносимой боли… но нет, было тихо. Лорд оглянулся — волки медленно крались вокруг умирающего и не делали попытки напасть. Над человеком, занеся меч, стоял волчонок. «Давай, парень, — отчетливо произнес раненый, — сделай это быстро».
Щенок прицелился, ударил. Вырвал меч. И, избегая взгляда Феттаха, потрусил к Лорду.
— Как тебя зовут, малыш? — спокойно спросил Повелитель Зверей.
— Май.
— Я запомню, Май.
Волки, теснясь и огрызаясь друг на дружку, устремились к добыче, но Феттах уже не оборачивался. Он широко и размеренно пересекал поле битвы. Лорда Тьмы занимал вопрос — кто убил Алхоя? В том, что Прекрасный Принц мертв, Феттах не сомневался, тот не допустил бы подобной глупости. Так кто же? Ведь не оборотень же, в самом деле! Неужели в Круге объявился удачливый собиратель зла? Кто же это? И где он теперь?

* * *

Корди брел по реке против течения. Речушка текла на север, юноша удалялся на юг, туда, где не отыщут слуги Феттаха.
Сперва вода доходила до пояса, Корди чувствовал, как сводит холодом ноги там, где из дна бьют ключи. Потом поток стал мелеть, путник миновал место, где в «его» речушку впадал ручей поменьше. Теперь вода не поднималась выше середины бедер… потом по колено… Дальше поток отклонялся от северного направления, и Корди отыскал подходящее место — ветви старого дерева опускались к самой воде. Названия этого дерева Корди не знал, у них, в восточном пограничье, таких не было. Какая-то южная порода.
Юноша ухватился за ветку, перехватил выше, еще выше — и вскарабкался на такую высоту, где ветви не гнулись под собственным весом и могли выдержать человека, не опускаясь. Перебрался на другую сторону, потом на соседнее дерево. Он не спешил, проверял надежность новой опоры и лишь тогда двигался дальше. В четырех десятках шагов от речушки он спустился на землю. Если звери станут искать его след по берегу потока, сюда не доберутся — слишком далеко от воды.
Корди снова пошел на юг — дальше и дальше от места, где слуги Феттаха растерзали вассалов Прекрасного Принца.
В лесу было тихо, ни звука, ни движения.
Здесь даже ветра не могло возникнуть. И зверье избегало забредать сюда. Корди казалось, что его тихие шаги и плеск воды, стекающей по одежде, отдаются гулким эхом. Конечно, это было иллюзией, юноша двигался бесшумно, в чаще он чувствовал себя уверенно.
Он не боялся леса, он не боялся даже того, что пугало лесных обитателей и заставляло держаться подальше от этого места. День подходил к концу, и в лесу начало темнеть. Но когда Корди добрался к цели, было достаточно светло, чтобы разглядеть — гладкая, будто зеркало, лиловая стена тянулась через чащу. Она не была ни прозрачной, ни зеркальной, как могло бы оказаться, если б стена являлась материальным объектом. Однако в ней не было ничего вещественного — чистая магия, творение злобного разума Повелителя Тьмы. Знаменитая Завеса — граница мира, которому принадлежал Корди. Она уходила вправо и влево, насколько хватало глаз, а в высоту не имела границы вовсе. Деревья, вытянувшиеся рядом с Завесой, имели странным образом изогнутые ветви. Сперва побеги тянулись от ствола горизонтально, ибо Завеса защищала от ветра и иных природных воздействий. Дальше ветки натыкались на непреодолимую лиловую преграду и, будто сломанные, шли вдоль Завесы, изогнувшись под прямым углом. Лес силился проткнуть, преодолеть границу, но был не в силах это сделать. И никому это не под силу.
Корди медленно приблизился к Завесе и положил ладонь на гладкую поверхность. Лиловая стена не была ни теплой, ни холодной. В том месте, где прикоснулась рука Корди, юноша ощущал температуру человеческого тела. Если бы он поднес к Завесе кусок льда — Завеса оказалась бы холодной как лед.
По эту сторону был Круг, по другую — неведомо что. Возможно, за пределами Завесы нет ничего. Возможно, многолюдный город, или пустыня, или бескрайний океан… Возможно, отвесный обрыв или, напротив, круто восходящий горный склон. Никому никогда не удавалось пересечь границу Круга… И никому бы не пришло в голову это сделать. Тем более не собирался покидать Круг собиратель зла Корди. Его судьба была связана с Кругом, неотделима от Круга и очень важна Кругу. Сейчас он достиг границы, последнего рубежа, края. Но завершится его путь в центре замкнутого мира, у Серого Камня.
Корди сел у подножия стены и закрыл глаза. Он очень устал. Ему нужно отдохнуть — совсем недолго. Короткая передышка, и он продолжит путь.